Кожевникова Тамара Богдановна

Небо начинается с земли. Фронтовые записки

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Кожевникова Т. Б., Попович М. Л. Песнь высоты. — М.: ДОСААФ, 1980.

OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)

 

 

[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Кожевникова Т. Б., Попович М. Л. Песнь высоты. — М.: ДОСААФ, 1980 — 141 с., 16 л. ил. Тираж 73000 экз. Цена 1 р. 10 к.

 

Аннотация издательства: Первую часть книги — «Небо начинается с земли» — составляют фронтовые записки старшего инженера истребительного авиационного полка Т. Б. Кожевниковой. Автор повествует о своих товарищах, сослуживцах, с которыми вместе готовила самолеты к боям с немецко-фашистскими захватчиками.

 

Кожевникова Т. Б. Небо начинается с земли

 

 

Небо начинается с земли

* * *

На фронт

Год наших побед

Конец войны

 

 

 

Тамара Богдановна Кожевникова

Константин Эдуардович Циолковский

И. М. Дзусов

А. Г. Руденко

В. Я. Кудряшов

А. Н. Кобликов

А. В. Оборин

А. Л. Кожевников

А. А. Егоров

Н. Н. Орловский

Летчики 212-го гвардейского истребительного авиационного полка

Группа инженерно-технического состава 212-го гвардейского авиационного истребительного полка

Инженеры отдела эксплуатации 5-й воздушной армии

Инженеры 212-го гвардейского истребительного авиационного полка

А. Парамонов, М. Беляев, Л. Константинов

А. А. Аверьянов

Технический состав звена управления

И. Г. Истомин

В. А. Васильев

С. П. Даниловцев

В. А. Васильев у своего самолета

Г. Е. Ростомян

П. А. Карпов и Ю. А. Кузин

А. Д. Петухов

А. Н. Бабаян

X. С. Булатов

В день Победы

М. А. Костко

Н. В. Макаров

Техники 212-го гвардейского истребительного авиационного полка

А. Л. Кожевников и Т. Б. Кожевникова

А. С. Виноградов

 

 

 

Друзьям-авиаторам, живым и погибшим, посвящаем.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
преодолеть пространство и простор...».

В этих словах известного в нашей стране «Марша авиаторов» выражена цель жизни людей, преданных небу. Для этого были рождены и авторы настоящей книги — авиационный инженер Тамара Кожевникова и летчик-испытатель Марина Попович.

«Песнь высоты» — так называется их книга. Читатели увидят, как однажды пересеклись и через много лет сошлись в жизни пути авторов: первая встреча состоялась на дорогах войны, когда ехавшая на фронт авиационный инженер Тамара Оденова заметила на обочине дороги маленькую девочку Марину Васильеву и помогла ей и ее матери уехать в тыл; вторая — в послевоенное время, на аэродроме. Марина Попович, уже летчица ДОСААФ, готовилась к параду, а Тамара Кожевникова, как инженер, проверяла готовность к параду авиационной техники. Но не этим поразительным фактом объясняется то, что авторы решили выступить с общей книгой. Главная причина заключается в том, что летчик и инженер — это единое звено, обеспечивающее полет самолета. И хотя задачи у инженера и летчика разные, цель одна — достижение высоты.

«Небо начинается с земли» — это убедительно доказывает в своей части книги Т. Кожевникова. Во фронтовых записках Тамара Оденова (Кожевникова), представитель старшего поколения авиаторов, вынесшего на своих плечах все тяготы Великой Отечественной войны, просто и искренне рассказывает о службе инженера авиационного истребительного полка, о своих товарищах и подчиненных, о летчиках и авиационных специалистах, о трудном и долгом пути к победе над гитлеризмом.

Марина Попович начала летать после войны. Теперь она — известный всему миру летчик-испытатель, единственная в нашей стране женщина, занимавшаяся испытанием самолетов. [6]

Главное, что их объединяет, — это любовь к небу, стремительному полету, высоте. «Взлетная полоса» их не была гладкой. И той и другой не сразу удалось добиться разрешения заниматься таким сугубо мужским делом. Однако их безудержное стремление к выбранной цели победило. Это говорит о многом: во-первых, о неукротимой энергии девушек, их огромной любви к небу, а во-вторых, о том, что только в нашей стране любому человеку открыты все дороги. «Дерзай, выдумывай, пробуй!»

Вчерашние школьницы с головой окунулись в учебу, тренировки. И оправдали высокое доверие. Т. Б. Кожевникова — гвардии подполковник-инженер в отставке, кавалер четырех орденов и десяти медалей, ветеран Великой Отечественной войны, а М. Л. Попович — полковник-инженер запаса, кандидат технических наук, летчик-испытатель первого класса. Ей принадлежит тринадцать мировых и двадцать шесть всесоюзных рекордов, она удостоена пяти Больших золотых спортивных медалей СССР и четырех международных наград: дипломов Поля Тиссандье, Юрия Гагарина, Золотой медали имени С. П. Королева, высшей награды ФАИ — Большой золотой медали; она имеет пять правительственных наград и звание заслуженного мастера спорта СССР.

Т. Кожевникова получила напутствие в авиацию от великого К. Э. Циолковского. Она современник тех знаменитых летчиков, которые «делали сказку былью», — В. Чкалова, М. Громова, М. Водопьянова, В. Коккинаки, В. Гризодубовой, М. Расковой. М. Попович — сверстница людей новой эры в развитии авиации — реактивной и космической.

Но, несмотря на то что авторы книги принадлежат к разным поколениям, у них очень много общего. Мужество, воля, твердость характера, непреклонное стремление к выбранной цели — главные их черты. [7]

Способность совершить подвиг, мне кажется, заложена в каждом советском человеке, этому содействует и сам образ нашей жизни. И все-таки к совершению подвига людей непосредственно готовит прежде всего армейская среда. Среда суровая, где главное — твердый характер, дисциплина, строгая служба. А каково было в этой среде им, женщинам! Одной — пройти по всем фронтовым дорогам, а другой, вступив в ряды авиаторов реактивного века, работать на самой новой технике, испытывая на себе сверхдопустимые перегрузки. Но они с честью преодолели все трудности и достигли своей высоты.

Первая часть книги переносит читателя на фронтовые аэродромы. Дни и ночи напряженной боевой работы, яркие эпизоды воздушных сражений, тяжелейшие будни военных лет... Надо ли говорить, насколько важен и ценен этот опыт для нашего молодого поколения!

Во второй части книги, которая называется «Автограф в небе», рассказывается о мирных днях страны, о спокойном небе и о сложнейшей авиационной технике, которую необходимо осваивать, чтобы наше небо всегда оставалось чистым.

В книге прослеживается преемственность поколений наших славных авиаторов, передача традиций героизма и беззаветной преданности Родине.

Нельзя обойти вниманием и такой факт: оба автора, несмотря на их высокие звания и награды и на то, что большую часть своей души они отдали служению любимому делу, остаются обаятельными женщинами, заботливыми женами и любящими матерями. Меня глубоко трогает эта чисто женская забота о муже, о детях, об их счастье. Это ли не прекрасно: быть героиней и одновременно простой земной женщиной! Вот с кого надо брать пример нашей молодежи.

Мне припоминается такой факт. Однажды на встрече с нашими летчицами французские летчики из полка «Нормандия — Неман» сказали: «Если [8] бы можно было собрать цветы всего мира и положить их к вашим ногам, то даже этим мы не смогли бы выразить свое восхищение советскими летчицами».

Я полностью присоединяюсь к этому высказыванию и отношу его как ко всем женщинам-авиаторам, прославившим и прославляющим нашу Родину, так и, прежде всего, к авторам этой книги.

Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Н. П. КАМАНИН

* * *

Как-то, спустя немало лет после войны, ярким летним днем я проверяла готовность самолетов к воздушному параду. Летчики внимательно следили за этой процедурой: предстоял ответственный экзамен — сложное выступление перед тысячами зрителей, — и нужно не ударить лицом в грязь, нужно, чтобы самолет был абсолютно надежен, ни один винтик не подвел.

— Тамара! Тамара! — вдруг слышу звонкий голос и вижу, как от соседнего самолета ко мне бежит девушка.

— Вы не узнаёте меня, Тамара? Я Марина.

Вглядываюсь в симпатичное оживленное лицо, в красивые большие глаза... Где же я видела эти глаза? Давно это было. И тогда в них были недетские тоска и страдание. Память возвращает меня в прошлое.

 

* * *

 

...Она стояла на обочине прифронтовой дороги. Лил дождь. На дороге — непролазная грязь, в которой увязали колеса машин. Застряла и наша полуторка. Шофер и несколько солдат пытались вызволить ее из этой трясины.

Из разрушенных сел, над которыми курился дым пожарищ, уходили на восток жители, унося на себе и везя на тележках свой скудный скарб. И вот я заметила маленькую [12] беззащитную фигурку. Мимо нее одна за другой проезжали военные грузовые машины.

Я вышла из машины, подошла к девочке. Она молча смотрела на меня огромными, не по-детски печальными глазами. В руке она держала скрипку с оборванными струнами.

— Как тебя зовут? — спросила я девочку.

— Марина.

— А меня Тамара. Вот мы и знакомы.

Я обняла девочку, прижала к себе и ощутила слабое тепло худенького тела и стук испуганного сердца.

— С кем же ты здесь, Марина?

Она подняла руку и тоненьким, как веточка, пальцем показала в сторону. Я увидела лежащую на земле женщину и рядом с ней двоих детей.

— Это моя мама и сестренка с братом. Мы очень устали.

— Сейчас я помогу вам. Зови маму.

Марина позвала мать. И пока та с детьми собиралась и шла к нам, девочка спросила:

— А вы летчица, Тамара? Почему у вас на петлицах самолетики?

— Я не летаю сама, но я авиационный инженер и работаю на аэродроме.

— А я хотела бы летать, высоковысоко.

— Ты будешь летать, Марина. Вот подрастешь, кончится война, поступишь в аэроклуб...

Около нас затормозила машина. Я кинулась к кабине и попросила шофера подвезти женщину с детьми. Их усадили в кузов, где сидели и лежали раненые, и шофер обещал довезти их до первого эвакуационного пункта.

Я отдала им все, что у меня было: продукты, деньги. «Лишь бы они успели выбраться отсюда, — думала я тогда, — подальше от фронта, от этих бед». И потом, в долгие годы войны, не раз встречая растерянных, испуганных детей, я всегда хотела защитить их, помочь им, как этой девочке. «Где-то она теперь?» — гадала я. Но никак не могла предположить, что жизнь снова сведет меня с ней...

Как же я обрадовалась этой нежданной встрече! Та девочка уже стала взрослой. Ей теперь столько же лет, сколько было мне, когда мы встретились впервые. Она военная летчица, участница парада.

Мне живо вспомнился наш разговор на прифронтовой дороге. Я была просто счастлива, узнав, что Марина, теперь уже Марина Лаврентьевна Попович, влюблена в авиацию, в самолеты, во все то, что бесконечно дорого мне и что составляет смысл и моей жизни.

Мы разговорились. Меня очень тронуло ее отношение к людям, которые прошли сквозь огонь войны. Она сберегла в своем сердце благодарность к ним, глубокое уважение, хорошо понимая те трудности, которые они преодолели на этом пути.

Я от всей души пожелала Марине, чтобы она была счастлива в небе и на земле, чтобы все то прекрасное, что есть в ее душе, нашло отклик в жизни, чтобы и жизнь была к ней щедра.

Эта встреча как бы вернула меня в суровые военные годы. Мгновенно ожила память о войне, о минувшем. О том, что навсегда ушло и навсегда осталось с нами. Вспомнилось то тяжелое и счастливое время, трудные бои и крепкая дружба... [13]

На фронт

В январе 1943 года после долгих просьб я добилась направления в действующую армию, правда, пока на стажировку. В штабе ВВС Закавказского фронта получила документы — и в путь!

На железнодорожной станции эшелона, отправляющегося в сторону фронта, кроме меня ждали два бойца-танкиста. Наконец поезд подошел. Начальник эшелона, просмотрев наши документы, указал на открытую платформу, где под брезентом стояло орудие.

— Ехать вам недолго, и здесь не замерзнете.

И на том спасибо. Мы дружно кинулись к платформе. Эшелон стал набирать ход.

Мои попутчики ехали на фронт в свою часть. В предвкушении скорой встречи с однополчанами они с удовольствием вспоминали друзей, и жаркие схватки, и удачи в бою, наперебой, как мальчишки, спорили о том, кто сколько подбил немецких танков. И при этом искоса поглядывали на меня — хотелось им, конечно, передо мной покрасоваться, показать себя бывалыми воинами.

— А вы куда едете, если не секрет? — решил втянуть и меня в разговор высокий, с крепкими широкими плечами парень.

— На аэродром, — ответила я.

— Доктор будете? — спросил его приятель, круглолицый, курносенький, с открытым, доверчивым взглядом.

— Нет, я авиационный инженер.

Солдаты приумолкли, прячась от ветра под брезентом, которым накрыто орудие. Молчание нарушил высокий.

— Зачем вам-то на фронт, неужели мы, мужики, без вас не управимся? — сказал он грубовато, будто я задела его мужское самолюбие. — Они, фрицы-то, не дураки, воевать умеют, рот не разевай.

— Я буду работать на аэродроме, готовить самолеты к боевым вылетам, — ответила танкисту.

— Фронт есть фронт, и уцелеть суждено не каждому, — проговорил он и задумался. Потом стал вспоминать свое родное село в далекой Сибири, рассказал, что у него там осталась любимая девушка и что, если бы не война, они бы поженились.

— Не дай бог, надумает вот так же, как вы, на фронт, и... вся любовь! — грустно заключил он.

Поезд шел, прижимаясь к прибрежным скалам, будто сторонясь разбушевавшегося зимнего Черного моря. Гремели буфера, стучали колеса, на ветру хлестал брезент. Танкисты, прижавшись друг к другу, задремали. Я же глядела во все глаза. Скоро должна быть моя станция. Как бы не проехать. Вот приближается какое-то станционное здание. Прочитала название — моя станция. Но что же делать? Поезд, не сбавляя хода, мчится дальше.

И тут помог мне курносенький танкист. Он побежал по платформам к паровозу, вскарабкался на тендер и пробрался к машинисту. Поезд замедлил ход, я спрыгнула и кубарем скатилась с насыпи.

 

* * *

 

Инженерная служба 236-й истребительной авиационной дивизии размещалась в небольшом дачном домике на берегу моря. До войны здесь были пляжи, и отдыхающие блаженно грелись под южным солнцем. А теперь недалеко отсюда [14] фронт, вокруг все серо, уныло и тревожно.

Подойдя к домику, я не сразу решилась войти: как-то примет меня новое начальство? Однако волнения мои были напрасны. В домике, кроме писаря — солдата Маши, никого не было.

— Вы служить у нас будете, товарищ инженер-капитан? — добродушно спросила девушка, растапливая железную печку.

— Временно. Меня командировали на стажировку, — ответила я.

— И будете работать на аэродромах?

— Конечно.

— Страшно-то как...

— Почему же страшно? — удивилась я.

— Бомбят очень аэродромы. Кажется, что даже здесь земля под ногами качается.

«Ну, это уж она преувеличивает. Вот трусиха!» — подумала я. Тогда, в первый час пребывания на фронте, мне было трудно представить, как это земля может качаться.

— Инженеры идут, — предупредила Маша, выглянув в окно.

Первым в комнату вошел подполковник с обветренным скуластым лицом. В технической куртке он казался квадратным. Я представилась этому большому, угрюмому на вид человеку.

— Я инженер дивизии, фамилия моя Толстой. Прошу садиться, — сказал он и сам устало опустился на стул. — С работой на матчасти знакомы?

— Да. Работала до войны инженером эскадрильи.

— Это хорошо... — Он задумчиво помолчал, похлопывая рукой по столу, и вдруг, будто решившись, откровенно сказал: — Ну вот что. Учить нам вас некогда. Работаем днем и ночью. Сейчас у нас в полках столько же самолетов, сколько до войны было в эскадрильях, а работы на них в десять раз больше — в основном по восстановлению. Так что дела хватит, вот вам и наука. Стажировку будете проходить в полку, который базируется на Лазаревском аэродроме. Желаю удачи.

Аэродром Лазаревское — это узкая полоса пропитанной дождями и морскими туманами земли. Истребители рассредоточены по сторонам взлетной полосы и тщательно замаскированы. Видимо, бомбежки приучили к бдительности. Теперь сверху аэродром выглядит как обыкновенное поле. Самолеты взлетают над морем, разворачиваются и под нависшей толщей серых облаков уходят на задание. Они летают через Главный Кавказский хребет в район Майкопа. Там идут ожесточенные бои. Все мы, инженеры и техники, с нетерпением ждем их возвращения.

В Лазаревском — штаб дивизии. Командир дивизии полковник Кудряшов — опытный и отважный летчик. Он презирает опасность и сам летает на задания не меньше других летчиков. Высокий, стройный, всегда очень аккуратный и подтянутый, умный и волевой человек. На его гимнастерке — боевые ордена за сбитые вражеские самолеты, штурмовые удары и удачные разведки. Он вникает во все стороны не только боевой деятельности, но и быта, и отдыха летчиков. Он строг и требователен, но при этом внимателен и заботлив. Неизвестно, когда он отдыхает. Лишь иногда, когда горечь наших неудач и боль потерь делаются невыносимыми, он идет к морю, в одиночестве сидит на берегу, бросая в воду камешки. Но уже [15] через полчаса он, как обычно энергичный и деятельный, опять весь в делах и заботах.

Начальник политотдела дивизии — Герой Советского Союза полковник Кобликов, среднего роста, ладно и крепко, будто на века, сложенный человек с удивительно ясным и добрым лицом, всегда готовым расцвести улыбкой. С ним вместе мы учились до войны в академии. Какая радость снова видеть его, слышать его приятный голос, вести с ним задушевную беседу!

Как политработник, Кобликов часто выступает перед летчиками и техниками; его яркая, волнующая речь, глубокие мысли, сила убежденности в правоте нашего дела и нашей победе покоряют слушателей.

Кудряшов и Кобликов были для нас идеалами командира и комиссара, пользовались огромным авторитетом и искренней любовью всей дивизии. Их пример, их уверенность придавали силу и мужество молодым летчикам, и за такими людьми было не страшно идти в огонь и воду.

Не успела я здесь освоиться, как дивизия перебазировалась на аэродром Геленджик. Он расположен на плоском каменистом мысу, вдающемся в Голубую бухту. На аэродроме тесно. Кроме нас тут размещаются морские летчики на самолетах ЛаГГ-3 и штурмовики. Но в тесноте — не в обиде. Все быстро сдружились, с интересом расспрашивают друг друга о боевой работе, знакомятся с самолетами. Меня заинтересовал Пе-2, который сел к нам случайно, так как был подбит в бою и не смог дотянуть до своего аэродрома. Инженер соседней части моряков со знанием дела подробно отвечает на все мои вопросы. Потом наши техники дружно отремонтировали самолет гостя.

На этом аэродроме фронт ощущается еще явственнее. Истребители и штурмовики взлетают один за другим с рассвета и дотемна. Скрываясь в синей морской дымке, они уходят к линии фронта. Там, за линией фронта, они встретят врага. Впереди у них бой. Но летчики уверенно и смело идут навстречу сильному и опасному противнику. А техсостав с тревогой и нетерпением ждет их возвращения.

Вот на горизонте показалась темная точка, она медленно растет... Сомнений нет — это Ил-2. Самолет неуклюже заходит на посадку, то поднимая нос, то опуская его и покачиваясь с крыла на крыло. Садится с ходу, с поврежденным двигателем. Мы с замиранием сердца следим за посадкой. Наконец самолет сел, и летчик вылез из кабины. Все облегченно вздохнули. Но летчик сделал шаг к командиру — и упал замертво. Он был смертельно ранен в бою и из последних сил тянул домой, старался во что бы то ни стало посадить самолет, спасти боевую машину. Мы были потрясены его мужеством и выдержкой.

Всю ночь мы ремонтировали самолеты, а на рассвете решили немного отдохнуть. Но не успели дойти до своего домика, как услышали сильный гул моторов. Странный какой-то гул, чужой. Я окинула взглядом горизонт и вдруг увидела, что из-за хребта, как черная стая хищников, вынырнули фашистские бомбардировщики. Их отвратительный гул почти тут же слился с нарастающим свистом падающих бомб. Они начали рваться повсюду, гулко ударяясь о твердый грунт и поднимая фонтаны острых каменистых обломков. Мы кинулись к щели — отрытому [16] в рост человека узкому окопу. Я прижалась к скалистой стенке. «Кто это дрожит? — думаю. — Я или стенка?» И тут я вспомнила Машу. Так вот как дрожит от бомбежки земля. Теперь я это знаю. А я-то ей еще не поверила тогда.

Земля заметно вздрагивала от взрывов. Я даже не знаю, что во мне было сильнее: страх или любопытство. Я высунулась из окопа. Над аэродромом было потемневшее от дыма и пыли небо, и в нем — черные и огромные «юнкерсы» с крестами.

Я еле дождалась конца этой бомбежки. Каждая минута казалась часом. Сидеть в щели, не имея возможности оказать сопротивление врагу, видеть, как он безнаказанно творит свое черное дело, просто невыносимо. Во мне медленно закипал гнев. Страха как не бывало. Я оглянулась: что делают мои товарищи? Одни молча, не спуская глаз, смотрят на падающие бомбы и спокойно говорят: «Пронесло». Другие, крикнув: «Ложись!», прижимаются к земле. И совсем мало третьих, скованных страхом.

Конечно, люди все разные, но переживают в опасной ситуации и слабые духом, и сильные. Никому не хочется быть убитым. Тяга к жизни сильна. Но разница в поведении людей очень заметна: слабый думает лишь о спасении своей жизни и испытывает огромный, ничем не подавляемый страх, а человек сильный, мужественный и в минуты смертельной опасности помнит о своем служебном долге, об ответственности за судьбу товарищей и подчиненных. И поэтому он меньше думает о собственной безопасности, инстинкт самосохранения в нем подавляется чувствами более высокими, истинно человеческими.

Я старалась брать пример с таких людей и в течение всей войны, в любых сложных и опасных ситуациях, думала не о себе, а о близких мне людях, о моих обязанностях перед ними, о моем долге. В первую очередь нужно заботиться обо всем этом, а потом о себе. Правда, на это «потом» времени никогда не оставалось...

Наконец стихли разрывы последних бомб, и замыкающая группа «юнкерсов» ушла за перевал. На аэродроме хаос: летное поле изрыто воронками, горят самолеты. Смрад взрывчатки вызывает тошноту. Не успевшие спрятаться в щели люди сильно пострадали от осколков бомб и скального грунта. Многих товарищей мы потеряли.

Во время бомбежки погиб инженер нашего полка. Узнав, что один из летчиков после ужина полетит с заданием в Тбилиси, инженер решил передать с ним письмо своей жене. Летчика он нашел в столовой. Бомба, пробив потолок, разнесла весь дом. Погибли оба. Летчик — прямо на месте, а инженер, выброшенный взрывной волной, лежал с зажатым в руке письмом на камнях рядом со столовой.

Похоронив погибших, технический состав приводил летное поле в порядок: надо было убрать камни, засыпать воронки. Завтра с рассветом летчикам снова в бой.

Для меня эта бомбежка явилась как бы боевым крещением. Я воочию увидела всю жестокость войны, впервые на моих глазах гибли товарищи. Хотелось отдать все силы, сделать все, что можно, для скорейшего уничтожения подлого врага.

 

* * *

 

Летчики выполняют сложные задания: ведут разведку, прикрывают [17] наши войска, штурмуют позиции противника. Летают они малыми группами; полетам большими группами мешают низкие облака и ограниченная видимость.

Погода стоит очень плохая. Непрерывно дуют ветры, и, кажется, нет спасенья от пронизывающей до костей сырости. И в нашем жилье — старой бане — от них не укрыться. Моросящий дождь и ветер проникают в каждую щелочку; каменные стены и бетонный пол настолько остыли, что кажется, на открытом воздухе все-таки теплее. Одежда отсырела, сушить ее негде. Никогда не думала, что здесь, на побережье Черного моря, можно так дрожать от холода.

Но что все эти наши трудности в сравнении с тем, что приходится переносить десантникам, высаженным 4 февраля на Мысхако! Морские пехотинцы днем и ночью ведут там жесточайший бой за плацдарм у Новороссийска. Они героически отбивают все атаки фашистов. Как нужна им наша помощь с воздуха! И летчики, и техники забывают все свои тяготы и думают только о том, как помочь защитникам Малой земли.

Ежедневно в порту вижу катера, боты, баржи, переполненные солдатами и матросами. С наступлением темноты они уходят из Геленджика на Мысхако, на эту узкую полоску земли, отвоеванную у врага. К рассвету корабли возвращаются в базу. На них раненые — пробитые осколками и пулями, в окровавленных бинтах, изнуренные боями. Я смотрю на них с болью в сердце.

Уже две недели держатся наши отважные десантники на этом клочке земли. О славном подвиге куниковцев известно всей стране. Фашисты все время пытаются сбросить наш десант в море. Командование фронта просит авиаторов помочь малоземельцам. Летчики совершают по пять-шесть вылетов в день. Над Мысхако идут тяжелые бои. На нашем аэродроме самолетов осталось совсем мало. Инженеры и техники выбиваются из сил, превосходят самих себя, чтобы возродить к жизни самолеты, кажется, насквозь прорешеченные вражескими пулями. Но скоро и ремонтировать будет нечего: потери очень большие.

Наземные войска дерутся так же упорно, как и летчики. 12 февраля освобожден Краснодар, 14 февраля — Ростов. Радости нашей нет предела. Все поздравляют друг друга, ждут скорого освобождения всего Северного Кавказа.

20 февраля к нам прилетел начальник политотдела дивизии полковник Кобликов. Он тепло поздравил нас с этими победами, отметив немалую заслугу в них авиаторов дивизии, в том числе и нас — инженеров и техников.

 

* * *

 

Иногда ночью над нашим аэродромом пролетали самолеты авиации дальнего действия. Спокойно и величаво проплывали они над нами, ровно и мелодично пели свою песню моторы. Самолеты летели в неизвестность, навстречу опасности, в далекий тыл врага. Мы долго прислушивались к замирающему вдали шуму моторов.

Эти самолеты вселяли в нас уверенность, что война обязательно будет перенесена с территории нашей страны на вражескую землю и мы будем бить врага в его логове.

Мы много слышали об отлично организованной инженерно-авиационной службе авиации дальнего действия, о том, что ей придается [18] особо важное значение, так как она должна обеспечивать использование дальней авиации для решения стратегических и оперативных задач.

Мы знали от тех инженеров, которые служили в дальней авиации, как они любили и уважали своего главного инженера генерала И. В. Маркова — человека широких знаний, мудрого и дальновидного, доброжелательного и душевного. Он пользовался величайшим авторитетом среди инженеров и летчиков. Все были счастливы служить под его руководством.

Одним из таких счастливцев считал себя генерал Аквилянов, человек сильный, благородный, принципиальный. Видя самолеты АДД в ночном небе, я всегда вспоминала Александра Михайловича Аквилянова и надеялась, что мы когда-нибудь встретимся на дорогах войны.

 

* * *

 

Сухопутные части идут на запад, за ними и мы. 30 марта получен приказ перебазироваться на аэродром западнее Краснодара. Сначала летит на Ли-2 передовая группа техсостава. Я с оставшимися инженерами и техниками жду второго рейса. Однако неожиданно подул сильный ветер, а через час он превратился в настоящий ураган. Море с грохотом бросает на берег огромные волны, по аэродрому несется холодная водяная пыль с мелкой галькой. Ну и сила!

— Это норд-ост, — говорят морские летчики. — Если через три дня не успокоится, будем «загорать» здесь шесть суток, а если и через шесть суток не стихнет, тогда девять дней тут сидеть придется. Вот уж некстати этот норд-ост разыгрался.

Фашистские бомбардировщики базируются в Крыму, где нет такого явления природы, как новороссийский норд-ост. И, пользуясь тем, что наши самолеты не могут взлететь и дать им взбучку, они подкрадываются с моря и нагло бомбят город, порт и аэродром.

К стону ветра и рокоту моря присоединяется противный вой вражеских самолетов, свист падающих бомб и грохот разрывов. Бомбы одна за другой падали день и ночь не переставая. В ушах постоянно стоял этот жуткий грохот.

Предсказания моряков не оправдались: ураган кончился лишь через две недели.

Наконец — тишина. Ветер стих, небо прояснилось, появилось солнце. На душе стало веселее. Скоро прилетел наш долгожданный Ли-2.

На прощание самолет делает круг над Голубой бухтой, отгороженной от моря двумя длинными мысами. Сверху кажется, что земля протянула навстречу морю свои руки и они обнимают круглое зеркало Голубой бухты. Красиво. Но мне грустно. Здесь, на Толстом (западном) мысу, в братских могилах навеки остались наши товарищи. И хотя мы улетаем отсюда, память о них, об их подвигах мы сохраним на всю жизнь.

Мои мысли прервал треск пулемета. Запахло порохом. Вижу, как наш стрелок-радист тщательно прицеливается, поводя пулеметом, и снова бьет короткими очередями. Слышу глухие удары вражеских пуль в фюзеляж Ли-2. Чем-то закончится эта дуэль? Одиночный немецкий бомбардировщик, неизвестно почему тут оказавшийся, решил, что наш транспортный самолет — легкая добыча. Но не тут-то было. Стрелок отогнал фашиста, и летчик, мастерски маневрируя между отрогами хребта, благополучно доставил нас на новый аэродром. [19]

Середина апреля. На Кубани весна в разгаре: яркое солнце, теплынь, свежая пахучая зелень. Когда на аэродроме тихо, не верится, что совсем недалеко фронт.

Приближается окончание моей стажировки, надо возвращаться в летную школу. Я уверена, что это ненадолго. Сделаю все, чтобы остаться в действующей армии. Не могу я сейчас быть в тылу, вдали от тех рубежей, где решается судьба Родины.

Перед моим отъездом меня вызвал главный инженер 5-й воздушной армии генерал А. Г. Руденко.

— Завтра в Сухуми идет самолет, разрешаю вам лететь на нем. Оттуда до школы доберетесь поездом. В этом пакете, — он протянул мне конверт, — ходатайство о переводе вас в действующую армию. Передайте его главному инженеру ВВС Закавказского фронта. Думаю, что вас отпустят. По возвращении будете зачислены в отдел эксплуатации инженерной службы армии.

«Вот это повезло, — думаю я. — Уж раз сам генерал за меня просит, конечно, отпустят». Однако начальник школы и слушать не хотел о моем откомандировании.

— Дай вам волю, вы все на фронт уедете, — отчитывал он меня. — А кто здесь останется? Кто будет учить летчиков? Нет уж, голубушка. Побывали на фронте, набрались боевого опыта, так и передавайте его курсантам. За этим вас и посылали, — сердито заключил он.

— Не разрешите — уеду без документов, — выпалила я с отчаяния.

— Уедете без документов — вас будут судить как дезертира, — спокойно ответил он.

«Что же делать?» — не переставая думала я.

Мои бесконечные хлопоты на первых порах успеха не принесли — с мнением начальника школы в штабе фронта считались. Я понимала, что специалисты нужны не только на фронте, но и в летных школах: фронт требовал летчиков, их надо было кому-то готовить. И все же... сердце мое рвалось на фронтовой аэродром, к боевым друзьям, без которых я уже не могла представить своей жизни.

Решила обратиться за помощью в политотдел ВВС Закавказского фронта. Начальник политотдела внимательно выслушал меня, расспросил о стажировке. Встал из-за стола, прошелся по кабинету, сосредоточенно думая, потом решительно сел, взял рапорт и наложил резолюцию: «Считаю целесообразным откомандировать в действующую армию».

Через несколько дней мне вручили предписание. Я направлялась в распоряжение командующего 5-й воздушной армией, управление которой к тому времени вошло в состав Степного фронта.

Счастливая, мчусь на аэродром. Сначала лечу в Москву, а уже оттуда — на фронт.

 

* * *

 

В мае с тыловых аэродромов в нашу воздушную армию начали прибывать авиационные дивизии и корпуса, полностью укомплектованные новенькими самолетами и личным составом. Распространился «сверхсекретный» слух, что началось сосредоточение войск для крупного летнего наступления. Наши намного возросшие силы и это живительное слово «наступление» придают всем нам много бодрости и надежд.

Летчики отрабатывают технику пилотирования, слетанность в паре и в группе, осваивают тактические приемы воздушного боя, тренируются [20] в стрельбе по наземным и воздушным целям. Большое внимание уделяется особенностям самолетовождения в этом районе.

Дело в том, что здесь, на Курской дуге, имеются залежи железной руды, которая создает магнитную аномалию. Поэтому штурманы проводят с летчиками специальные занятия, объясняют им, как надо учитывать показания компаса, который в условиях этой аномалии ведет себя необычно.

Все старательно занимаются. А учиться приходится многому. Молодые летчики, прибывшие к нам в армию, совсем недавно окончили летные школы, к тому же по сокращенной программе военного времени. Налет на истребителе у них всего десять-двенадцать часов; это меньше малого. Поэтому они с пристрастием расспрашивают опытных воздушных бойцов о вылетах, с жадностью ловят каждое их слово и, как говорится, наматывают на ус. Все понимают, что предстоят жаркие схватки с сильным и опытным врагом, и готовятся к ним на совесть.

 

* * *

 

Теперь я почти все время в полках на передовых аэродромах, так же как и мои коллеги — инженеры отдела эксплуатации инженерной службы нашей 5-й воздушной армии. Нас пять инженеров по эксплуатации самолетов и двигателей — Баринов, Туфлин, Разумовский, Данилин, я — и начальник отдела, глубоко нами уважаемый полковник Стародубцев.

Все мы подобны перелетным птицам. Постоянного места жительства у нас нет, нет и вещей — все на себе. Нас это не печалит, пожалуй, так даже и лучше в нашей кочующей жизни — ничто не обременяет.

Ночуем, где захватывает ночь. Летом проще: стог или копна сена, чердак или сарай — все годится. Зимой же надо укрыться от холода, и потому приходится искать теплый уголок.

За годы войны мы привыкли называть домом то место, где ночевали: сарай, холодную баню, хату, землянку. И госпиталь тоже был домом. Полки, в которых воевали, называли родными. И это потому, что в условиях постоянной опасности, когда каждый день смотрели смерти в глаза, когда люди, не жалея своей жизни, заботились о товарищах, радость и беду делили с друзьями, отношения возникали очень близкие. Поэтому после госпиталя или учебы все так стремились вернуться в свою родную часть.

Встречаемся мы редко, главным образом в штабе, когда нас вызывает главный инженер армии. И тут мы никак не можем наговориться, забрасываем друг друга вопросами, жадно вслушиваемся в ответы. Проблем-то у каждого хватает, ну а дельный совет коллеги — на вес золота. Каждый из нас знает и чувствует, что он нужен всем так же, как все нужны ему. Деловая дружба, большое взаимное уважение сплачивают нас в маленький, но очень прочный коллектив, прибавляют нам сил и уверенности.

 

* * *

 

18 мая меня вдруг вызвал главный инженер армии генерал Руденко. Он был очень расстроен. «Что-то плохое случилось», — заволновалась я.

— На самолете Як-7б разрушилась плоскость, летчик погиб, — тихо сказал генерал и внимательно посмотрел на меня. — Немедленно вылетайте в истребительный корпус и постарайтесь выяснить причины. [21]

Нам, инженерам, нужно предупреждать подобные происшествия.

Я отлично понимаю важность и срочность этого задания. Лечу на По-2 в истребительный корпус, вооруженный «яками», и перебираю в уме все причины, какие могли вызвать это происшествие. Плоскость разрушилась в воздухе... Может быть, в бою возникла сверхдопустимая перегрузка, а может, это производственный дефект.

Вокруг искалеченного самолета собрались все инженеры корпуса. Внимательно рассмотрели мы обломки плоскостей и пришли к выводу, что виной всему недоброкачественная склейка лонжеронов и обшивки. Но как узнать, на каком еще самолете произошла эта расклейка? И как в полевых условиях устранить этот дефект?

Инженеры корпуса с надеждой смотрят на меня: чем-то поможет им работник инженерного отдела армии? А я тоже не знаю, что делать. Дефект сложный, такого еще не встречалось в нашей практике. Нужно посоветоваться с конструкторами самолета.

 

* * *

 

Генерал Руденко срочно командирует меня в Москву. Лечу на планере, который буксирует СБ. Попадаем в сильную болтанку. Облачность все сгущается. Земля, еще недавно буро-зелеными пятнами мелькавшая в разрывах облаков, теперь совсем не видна. В планере постанывает раненый, которого направили в московский госпиталь. Около него неслышно хлопочет молоденькая медсестра.

Мои мысли, чувства, моя память — уже в Москве. Люблю этот город, каждую улицу в нем. Сейчас мне кажется, что провела там лучшие годы своей жизни. Я имею в виду то время, когда училась в академии Жуковского. Как бы ни было тогда трудно, каждый день я просыпалась с радостной мыслью, что я все ближе к осуществлению моей мечты, что я счастлива.

А мечтой моей было стать авиатором. Ведь я выросла на Кавказе, среди высоких гор, мерцающих на солнце своими серебристыми вершинами. Таившаяся в моей душе неосознанная страсть к этой манящей высоте нашла свое выражение в желании подняться высоко в небо, летать в безбрежном голубом пространстве, уверенно и свободно парить над всем этим величием и красотой и устремиться в даль, в неведомые нам миры.

В тридцатые годы очень большую оборонную работу в стране проводил Осоавиахим. Учебу в его многочисленных секциях молодежь считала своим родным, кровным делом. С огромным увлечением работала я в авиационной секции. Все мои мысли были об авиации. Чем бы я ни занималась, постоянно ощущала: в мою жизнь вошло что-то необыкновенное, очень для меня важное, окрыляющее.

Но вместе с желанием летать у меня возник и острый интерес к летательным аппаратам. Изучив все книги по авиации, имевшиеся в библиотеках Баку, где мы тогда жили, я не нашла «подходящего» для меня самолета. Мне нужен был самый быстрый, самый стремительный. Очень заинтересовали меня работы Константина Эдуардовича Циолковского о реактивной технике. Идея создать проект реактивного самолета захватила меня. И хотя фантазии моей не было предела, я чувствовала, как не хватает мне знаний. А кто же лучше мог дать мне совет, как не сам Циолковский, решила [22] я и, не долго думая, написала ему большое письмо.

Как же я была рада, когда великий ученый, несмотря на свою занятость и слабое здоровье, серьезно и подробно ответил на все мои и дельные и наивные вопросы и прислал мне книги, которые открывали мне путь к овладению знаниями.

Но такому сложнейшему делу, как создание авиационной техники, только по книгам, конечно, не научишься. Куда же мне поступить учиться, где больше дадут мне знаний и умений в интересующей меня области? За советом я решилась обратиться опять к Циолковскому — учителю, как называла я его в глубине души.

Теплым сентябрьским днем 1933 года приехала я в старинный уютный город Калугу. Константин Эдуардович встретил меня очень приветливо, показал свою лабораторию. Я привезла чертежи собственного проекта реактивного самолета. Внимательно просмотрев их, ученый сказал:

— Я всю жизнь работал над реактивным летательным аппаратом... И он у меня еще не полетел. Не полетит и у вас. Но у вас много сил и впереди еще целая жизнь. Учитесь, дерзайте!

Циолковский посоветовал мне поступить в Военно-воздушную академию имени Жуковского и написал рекомендательное письмо. Прощаясь, он подарил мне свою фотографию — на память. Я не находила слов: меня переполняла благодарность этому великому человеку, принявшему такое участие в моей судьбе.

Экзамены в академию я сдала успешно и была принята на инженерный факультет. Училась с упоением и еще больше полюбила самолеты — эти красивые, сильные, умные, тревожащие душу машины. Особенно мне нравилось работать на аэродроме. Не только сидеть над чертежами, а ежедневно видеть и чувствовать рядом живые машины, стремительно стартующие, независимо парящие в небе и тихо отдыхающие от своей трудной работы на стоянке.

Окончив академию, я никак не могла смириться с решением комиссии по распределению, направившей меня на работу в научно-исследовательский институт, и всей душой рвалась на аэродром.

Цели своей я все-таки достигла и получила назначение на должность инженера эскадрильи в 45-й истребительный авиационный полк, которым командовал прославленный летчик майор И. М. Дзусов. Это дело оказалось по мне. Здесь я нашла свое настоящее призвание.

С глубочайшим уважением думаю о старшем инженере 45 иап Михаиле Игнатьевиче Ложечникове. Он готовил нас, своих подчиненных, к тяжелой боевой работе. Робкими были мои первые шаги по службе, но постепенно благодаря Ложечникову я стала спокойнее, увереннее. Старалась перенять его знания, опыт, умение работать с людьми. Даже в самых острых ситуациях стремилась к тому, чтобы найти в себе силы и успокоить других, обнадежить, а главное — никого не взвинчивать, не действовать, что называется, под горячую руку.

С началом войны меня, как и некоторых других инженеров, направили в Тбилиси на формирование новых авиационных частей. Пока я занималась этой работой, мой 45-й полк убыл в действующую армию. Меня же управление кадров направило [23] преподавателем в летную школу. Я поклялась себе тогда, что не остановлюсь ни перед чем и не успокоюсь, пока тоже не окажусь на фронте. Добиваться мне пришлось долго. И вот уже полгода, как я в действующей армии. Правда, не в 45-м полку, но я надеюсь, что еще встречусь со своими друзьями и с командиром полка Дзусовым...

В облаках снова появились разрывы, и я заметила, что мы подлетаем к Москве. Какое это счастье — снова увидеть родную столицу!

 

* * *

 

В течение трех суток работники конструкторского бюро решают эту задачу — как обеспечить надежность самолета. Наконец мне дают рекомендации, как предупредить разрушение плоскостей, как обнаружить места расклейки и каким способом усиливать лонжероны и заменять обшивку непосредственно во фронтовых условиях. Завтра утром мне вылетать к себе на аэродром, так что впереди у меня еще целый свободный вечер в Москве. Такого счастья давно не бывало. Я помчалась в Малый театр. Шел спектакль «Нашествие» Л. Леонова. Этот вечер был счастливым вдвойне. Моим соседом оказался Александр Александрович Байков, известный всей стране ученый-металлург. В антракте мы разговорились. Александр Александрович очень интересовался всем, что происходит на фронте, как идет моя служба. Его доброжелательность, внимание, огромная эрудиция, его интеллигентность покорили меня. Встреча с ним оставила неизгладимый след в моей душе. Вернувшись на фронт, я долго переписывалась с А. А. Байковым. Его умные добрые советы помогали мне во многом.

Когда, прибыв в часть, я доложила результаты поездки, главный инженер армии принял решение методично и тщательно проверить все «яки». Эта кропотливая и, как говорят техники, «деликатная» работа продолжается уже вторую неделю. Вот и сегодня, 2 июня, группа техников и инженеров занималась усилением лонжеронов на истребителе. Вдруг над командным пунктом взвилась ракета — сигнал для вылета дежурной эскадрильи. Как обычно, взлетали по звеньям, к этому мы давно привыкли. Но на этот раз вслед за дежурной эскадрильей начали взлетать все остальные самолеты — прямо из капониров, даже не выруливая на старт. В воздухе почти сразу же послышались выстрелы автоматических авиационных пушек и пулеметов, очередь за очередью. Мы все уставились в небо. Что за тревога? И тут появились немецкие бомбардировщики. «Юнкерсы» и «хейнкели» большими группами, отстреливаясь от истребителей из бортового оружия, но не меняя курса, шли на Курск. Такой массированный налет мне еще не доводилось видеть. Истребители врезались в боевые порядки противника и били длинными очередями. Разметать, разогнать проклятых фашистов любой ценой!

На наших глазах горит, разваливаясь на части, «юнкерс»; второй, описав в воздухе дугу и оставляя за собой шлейф черного дыма, врезался в землю; третий, не долетев до земли, взорвался на собственных бомбах. Но врагов тьма-тьмущая. Одна волна сменяет другую.

Технический состав, организованный в группы захвата, быстро на машине подъезжал к месту падения вражеских самолетов и брал в плен [24] фашистские экипажи, спустившиеся на парашютах.

Наконец бой стих. Наши истребители идут на посадку. Они сбили немало вражеских бомбардировщиков, а сами потерь не имели.

 

* * *

 

Только к концу июня завершили усиление лонжеронов на истребителях. Ну, теперь можно быть спокойной. Такой дефект уже нам не угрожает.

На фронте наступило затишье. Ни единого самолета в воздухе. Ночью по дорогам, сотрясая землю, идут танки, артиллерия, молча шагает пехота. Все чувствуют, что тишина эта недолгая, как недолгой бывает гнетущая тишина перед бурей. Мы тоже ждем «бурю». «Видно, скоро грянет гром», — говорят и летчики и техники.

Летчики особенно тяжело переживают вынужденный простой. У техников же всегда дело найдется: нечего ремонтировать — проведут регламентные работы, закончат их — можно заняться профилактикой. А летчики просто не находят себе места.

Но на войне долгой тишины не бывает. Когда солнце клонилось к горизонту, взвилась сигнальная ракета. Немедленно поднялось в воздух дежурное звено. Вдали, под кучевыми облаками, показалась группа «юнкерсов». Наши истребители с ходу атаковали, врезаясь в их боевые порядки.

Всякий раз, когда вижу сближение наших истребителей с противником, замирает сердце. Ведь завязывается бой, в котором каждый участвующий строит маневр так, чтобы сбить противника, и кто из него выйдет живым — неизвестно.

Наши истребители подходят к фашистским бомбардировщикам очень близко, пулеметы кинжальным огнем разят врага — дуэль вплотную. С аэродрома все следят за боем молча, не спуская с самолетов глаз. Слышится вздох облегчения: горит фашистский бомбардировщик, за ним второй.

— Молодцы, — говорит кто-то из техников и тут же, как будто летчик может услышать, кричит: — «Мессершмитты»! Смотрите выше!..

Ведущий звена уже заметил «мессер» и резко бросил свой истребитель в сторону, уходя из-под прицельного огня фашиста. Потом, круто набрав высоту, с разворота зашел противнику в хвост и выпустил по нему очередь из пулемета. Однако его ведомый, молодой летчик, то ли не заметил маневра командира, то ли решил самостоятельно пойти в лобовую атаку, оторвался от ведущего. А зевать в бою нельзя. Враг тоже не лыком шит. В то же мгновение, когда на левой плоскости «мессершмитта» вспыхнуло пламя от огня пулемета ведущего, враг из пушки попал в самолет молодого летчика, и они вместе, пылая и кувыркаясь, понеслись к земле...

Этот вечерний бой был лишь предвестником «бури». Снова все стихло...

Стихло, но ненадолго. Ночью 5 июля воздух как будто раскололся от первого залпа сотен орудий, и, кажется, застонали земля и небо — началась артиллерийская подготовка.

С рассветом в воздухе появились большие группы бомбардировщиков противника. По ним открыла огонь зенитная артиллерия. Наши истребители, атакуя бомбардировщиков, одновременно отбиваются от «мессершмиттов». Это было видно только в первый час сражения, [25] потом пыль и дым сплошной пеленой затянули небо, а грохот выстрелов и разрывов превратился в неумолчный гул. Так началась великая Курская битва.

 

* * *

 

Наземные бои идут совсем рядом с нашим аэродромом. Фашисты вклинились в нашу оборону. Рядом с капонирами самолетов выходят на исходную позицию танки Т-34. «Как же так? — думаю я. — Готовились к наступлению, а приходится обороняться».

— Когда же мы-то будем наступать? — спрашиваю у главного инженера.

— Все впереди, — отвечает генерал Руденко. — Помните, восьмого мая Кожевников сбил разведчика германского генштаба? Тогда из допроса стало известно, что противник готовится к решающему наступлению на Курской дуге. Поэтому советское командование приняло решение перейти сначала к обороне, измотать врага, а уж потом развернуть контрнаступление.

Оборону наши войска держат прочно. Фашисты, пытаясь взять реванш за поражение под Сталинградом, не жалея сил и средств, лезут напролом. Кровь льется рекой. Бои идут на земле и в воздухе. И вот противник уже обескровлен и остановлен. 12 июля началось советское контрнаступление.

На нашем участке фронта советские войска перешли в контрнаступление 3 августа. 5 августа был освобожден Белгород. Мы с восторгом узнали о первом победном салюте в Москве.

Получив пополнение, авиационные части перебазируются на новые аэродромы. Передовая команда инженерно-технического состава перебрасывается на автомашинах.

На обочинах дороги крошево военной техники: обгоревшие, изуродованные немецкие танки «тигры» и «пантеры», искореженные фашистские самолеты, тут же наши разбитые танки Т-34, пушки и самолеты.

Невольно появляется мысль о том, сколько же погибло людей, которые воевали на этих машинах, сколько их, раненных, покалеченных, лежит в госпиталях. Как жестока война! Каждый из нас не пожалел бы своей жизни, лишь бы на земле были мир и счастье. Но как долог путь к миру и как труден...

Войска Степного фронта окружили занятый врагом Харьков. Пытаясь удрать от возмездия и заодно прихватить награбленное добро, гитлеровские войска спешно стали отходить на юг. По дороге Харьков — Полтава шли большие колонны войск и техники врага. Воздушная разведка вовремя обнаружила это бегство, и почти вся авиация нашей 5-й воздушной армии была брошена на уничтожение отступавших фашистских орд. Авиация бомбила колонны на дорогах, у переправ и мостов, разрушала узлы сопротивления и опорные пункты противника.

23 августа был освобожден Харьков, и этим завершился второй этап Курской битвы — наше контрнаступление.

В августе начались боевые действия по освобождению Левобережной Украины. Войска Степного фронта развернули наступление на полтавском направлении. В боях за Полтаву особенно отличились истребители и штурмовики 5-й воздушной армии.

 

* * *

 

Выйдя из самолета на полтавском аэродроме, я сразу почувствовала, что в воздухе пахнет гарью. Вокруг [26] пожары, отступавшие гитлеровцы сильно разрушили город. Местные жители, пережившие жестокие бои и бомбежки, все еще не верят, что остались живы.

На площадь сходятся люди. Из их разговоров узнаю: будут казнить предателя. Я тоже иду туда. Хочется выразить ему все негодование и презрение, но и видеть этого подлеца невыносимо противно. Появляется крытая машина с осужденным.

Я ожидала увидеть здоровенного мужчину с черной дремучей бородой, в огромных сапожищах на толстых ногах. Предатель же оказался молодым, тощим и малорослым, таких в народе называют плюгавыми. На нем были клетчатый костюм и желтые ботинки, верно, достались от прежних хозяев. Был он жалкий, заискивающе смотрел людям в глаза. И вот этот «червяк» выдавал и сам расстреливал советских людей — молодых, сильных парней и девушек, настоящих патриотов. Нет ему ни прощения, ни пощады!

Рядом слышу голос женщины:

— У, паразит, боишься, трусишь, когда сам почуял смерть! — Женщина грозит ему кулаком.

— Он, ирод, и в детей стрелял, — говорит другая. — Если бы разрешили, я б его, душегуба, своими руками задушила.

Народ расходился, плевал в его сторону.

«Какая страшная смерть, — думаю я по дороге на аэродром. — Но по делам и расплата».

 

* * *

 

Из резерва Верховного Главнокомандования в нашу армию прибыл 7-й истребительный авиационный корпус, вооруженный американскими самолетами «Аэрокобра».

Самолеты этого типа мне незнакомы, но еще на Кубани они были в соседних частях, и я наслышалась об их капризном нраве и о сложности их технического обслуживания. «Не дай бог, — подумала я, — если придется работать с этой техникой. Неприятностей не оберешься».

Но, чего боялась, то и случилось. Вызвавший меня к себе главный инженер армии генерал Руденко спросил:

— О прибытии седьмого корпуса знаете?

— Так точно, знаю, товарищ генерал.

— О «кобрах» что-нибудь слышали?

— Слышала, — со вздохом ответила я, почувствовав, к чему идет дело.

— Придется вам познакомиться с ними поближе, — продолжал главный инженер. — Вы будете теперь работать в этом корпусе. Советую тщательно изучить самолет и его двигатель. Машина сложная, поэтому нужно проявить максимум требовательности к себе и к техсоставу, так как именно вы головой своей будете отвечать за исправность самолетов корпуса.

Получив такое суровое напутствие, немедленно оформляю предписание и на По-2 вылетаю в корпус.

Мне страшновато: незнакомая сложная материальная часть, новые люди. Да и свой корпус, вооруженный «яками», очень жаль отдавать в другие руки. Но приказ есть приказ, выполнять его надо.

Командир 7-го корпуса — известный на фронте генерал Утин, главный инженер — знающий, с большим боевым опытом полковник Сергеев. Командиры дивизий, полков, эскадрилий и звеньев — прославленные летчики, об их подвигах [27] часто писали в газетах. Как-то они меня встретят?

Приземлившись, сразу направилась в штаб корпуса, в инженерный отдел. Меня принял полковник Сергеев. Передо мной сидел пожилой человек, худой, с бледным, болезненным лицом. «Вот до чего эти «кобры» человека довели», — мелькнула мысль. К счастью, первое впечатление оказалось обманчивым. Полковник встал из-за стола, упругим шагом вышел навстречу и, энергично пожав мою руку, сказал: «Ну, я рад, что вы не новичок, легче будет нам работать», — и улыбнулся умными и усталыми глазами.

После беседы с ним у меня сложилось представление об инженерной службе корпуса, о «болезнях» истребителя «Аэрокобра», о его эксплуатации в полевых условиях. Полковник лаконично рассказал о главных моих задачах, и его сердечное отношение, спокойная деловитая речь, приветливое выражение лица расположили меня к нему так, что показалось, будто мы давние, хорошие знакомые.

 

* * *

 

13 октября. Сегодня наблюдала незабываемое зрелище: в воздух поднялись и выстроились в полковые колонны целые авиационные корпуса. Впереди шли штурмовики, за ними — бомбардировщики, а справа, слева и сверху — истребители прикрытия.

Сотни самолетов с торжественным гулом лавиной пошли к Днепру, к тому участку, где наземные войска приготовились форсировать реку. Удар авиации был настолько мощным, что противник потерял всякую способность к сопротивлению.

К утру 19 октября танкисты 5-й гвардейской армии освободили железнодорожный узел Пятихатки и с ходу начали развивать наступление: правым флангом армии на Александрию, а левым, очистив от врага Желтые Воды, — на Кривой Рог.

Наши истребители сели на поле близ Желтых Вод. Это аэродром Пятихатки. Здесь разместились два полка 205-й дивизии 7-го корпуса — 438-й и 508-й. Я все больше времени провожу в 438-м полку. Старший инженер этого полка не справляется с работой, из полков корпуса здесь хуже всех обстоит дело с инженерной службой.

Удивительно быстро обживают люди даже голое поле. Уже вырыты землянки. Эти примитивные сооружения на войне кажутся даже уютными. Стены, пол и нары — это земля. Стропила — чаще всего рельсы либо бетонные балки, вывороченные из-под обломков разрушенных зданий, — перекидываются через вырытый котлован, на них настилаются доски, поверх которых насыпается земля. Из металлической бочки делается печь, вход завешивается брезентом или плащ-палаткой — и жилище готово.

Аэродром Пятихатки — ближайший к переднему краю. От него до противника рукой подать. А противник будто осатанел. Стремительное форсирование советскими войсками Днепра оказалось для врага настолько неожиданным, что он в первый день не смог оказать серьезного сопротивления. Но, довольно быстро опомнившись, стал наносить по нашим наступающим войскам мощные бомбовые удары. Немецкие самолеты взлетали с Криворожского и Кировоградского аэроузлов. Это рядом с нами. Наверное, поэтому истребителей с Пятихатки без конца поднимают для отражения налетов бомбардировщиков, [28] а также и для срочных штурмовых ударов или поддержки нашей пехоты.

Летчики летают без отдыха. Да и о каком отдыхе можно думать на войне — никто не отдыхает от этой страшной работы. Летчикам лишь дают выспаться ночью — это необходимо, чтобы они могли летать днем, выдерживая огромное нервное и физическое напряжение. Техники спят урывками днем, когда самолеты в воздухе, а ночью, как правило, они на ногах. Подготовка самолетов к дневным полетам требует много времени и сил. Часто техники сутками не уходят со стоянок, восстанавливая поврежденные машины. Существует неписаный закон: как бы ни был в бою изранен самолет, но если его еще можно отремонтировать, то на это отводится обычно только одна ночь.

Кроме восстановления поврежденной в бою техники мы производим так называемые доработки — это не что иное, как устранение просчетов, допущенных при конструировании самолета.

Некоторые силовые узлы и балки «Аэрокобры» слабы и в воздушном бою не выдерживают больших перегрузок. То, что не сделали американцы на своих заводах, мы доделываем в полевых условиях.

 

* * *

 

На аэродроме становится с каждым днем все тревожнее. Противник подбрасывает резервы, продвижение наших войск приостановилось, а на александрийском и криворожском направлениях ему удалось даже потеснить наши передовые части.

1 ноября меня срочно вызвали в штаб армии к главному инженеру.

— С доработками дело плохо продвигается. В дивизии полковника Печенко еще и половины не сделано, — сказал он устало, положив перед собой руки. — Ему нужна помощь, и немедленная... Инженер у него там опытный, воюет с начала войны, а доработки организовать не смог, — досадует главный.

Пытаюсь как-то защитить коллегу, говорю о наших трудностях. Не хватает даже самых необходимых материалов, работаем в темноте, ночью, прямо на стоянке. Начались холода... Но генералу все это известно и без меня.

— Отправляйтесь туда и помогите, — приказал генерал. — Надеюсь, что скоро закончите это дело.

— Есть, отправляться, — ответила я и повернулась к выходу.

— Подождите... На чем решили добираться? Самолетом нельзя, нет погоды, а по дорогам не проехать — развезло совершенно.

— Пойду пешком, товарищ генерал, — отвечаю. — Дело-то не терпит.

— Легко сказать, пешком... А вам приходилось по такой грязи идти тридцать километров?

— Как-нибудь к утру доберусь, — ответила главному и, положив карту в планшет, не теряя времени, отправилась в путь.

 

* * *

 

На разбитой дороге ни души. Тишина. Лишь холодный осенний косой дождь хлещет по лужам. Идти очень трудно... Начали сгущаться сумерки, стало одиноко и тоскливо. Иду, с трудом вытаскивая сапоги из грязи.

Впереди на дороге показался угловатый силуэт. Приближаюсь и уже различаю грузовик. Застрял бедняга. Прохожу мимо — и вдруг:

— Куда тебя несет в такую непогодь, да еще на ночь глядя? Заблудишься! — кричит мне вслед шофер. [29]

Я остановилась.

— Иди садись в кабину, — приоткрыл он дверцу. — Вот забуксовали — не вылезешь, да и груз — снаряды, не бросишь. Скоро напарник придет с хутора, мы здесь по очереди караулим. Пойдешь со мной на хутор, переночуешь там. Дело говорю.

— Спасибо, но у меня срочное задание, — отвечаю сердобольному солдату и тащусь дальше.

Но через два часа уже ни машины, ни хутора не разглядеть: темень. Я даже не знаю, куда идти, не видно никакого ориентира. Но вот, кажется, поворот дороги, а может быть, это развилка? Решила идти наугад. И вдруг ясно увидела вдали огонек. Иду в ту сторону, не спуская с него глаз.

Наконец порог хаты. Стучу в дверь.

— Кто там? — услышала встревоженный женский голос.

— Откройте, пожалуйста, — прошу я, без сил прислонясь к двери.

— А ты кто будешь?

Дверь все же открылась; и я вошла в хату. Передо мной стояла средних лет женщина с красивым лицом. Она смотрела настороженно и строго.

Я остановилась у двери, глядя на полыхающую жаром печь. Мне ничего не надо, кроме тепла.

— Снимай одежду-то, — услышала я, как сквозь сон, голос хозяйки. — Лужа-то с шинели набежала, точно ведро воды вылили, — всплеснула она руками и бросилась к сундуку. Небольшого роста, быстрая в движениях, она решительно протянула мне льняную рубашку, вышитую украинским крестом кофту и озабоченно сказала: — На, бери, а свою мокрую одежду скидай!

Она быстро развесила мое мокрое обмундирование перед печью.

Облачившись в чистую, сухую, пахнущую свежестью одежду, я забралась на печь. Весело потрескивали дрова, развешенная перед огнем шинель бросала на противоположную беленую стенку причудливые тени. Я задремала.

Утром хозяйка проводила меня за околицу и еще долго махала мне вслед. По-прежнему дождь поил унылую, пропитанную кровью землю, хлюпал по лужам разбитой колесами дороги. Наконец он кончился и в серых облаках появились разрывы.

Впереди показалось большое ровное поле — стоянка истребителей. «Дошла!» — обрадовалась я, но радость моя тут же померкла. Послышался знакомый рокот — это летел самолет По-2 с армейского аэродрома. Я с досадой подумала, что зря шла эти ужасные тридцать километров. Ничего бы не случилось, если бы я дождалась погоды и спокойно добралась самолетом. Но тут же отогнала эти мысли. А если бы не было и утром погоды, что тогда? Ведь дело ждать не может. Нет, не зря я отмахала эти версты, не зря.

 

* * *

 

На стоянке самолетов встретила самого командира дивизии полковника Печенко. Это еще молодой человек, плотный, широкоплечий, очень энергичный. Не скрывая удивления, он спросил:

— Неужели вы прошли все тридцать километров, да еще ночью, по незнакомой дороге? Ну и смелая же вы женщина!

— Да вот спешила... — умолчала я о своих ночных переживаниях. — Ну, как у вас тут дела? Генерал Руденко прислал меня вам помочь.

— Дожили, доработались, — услышала голос одного из техников. — [30] Девчонка приехала мужикам помогать.

Сказавший эти слова выразительно посмотрел на молодого техника, натянул ему на глаза фуражку и добавил:

— С такими, как ты, спецами навоюешь! Срамота одна, да и только.

И уже не отвлекаясь, с остервенением он начал затягивать болты, как будто хотел этим наверстать упущенное время.

Я тут же окунулась в работу. Рассказала полковнику Печенко и старшему инженеру дивизии, как мы проводили доработки в 205-й дивизии, что придумали техники и инженеры для ускорения работы. Они внимательно выслушали, и все наши рацпредложения начали успешно применяться и здесь.

Как пролетел этот день, я не заметила. Поздно вечером уже не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Надо было отдохнуть. Выяснилось, что имеется одно место, где можно поспать несколько часов до рассвета. Это был топчан в бараке, где ночевали летчики. Хозяин этого топчана сегодня не вернулся из боя.

Утром чуть свет я опять была на ногах. С доработками надо было торопиться. День пролетел так же стремительно, как и вчерашний. А вечером иду спать опять в тот же барак. Но сегодня здесь полно свободных топчанов. Я растерянно смотрю на нескольких сидящих в бараке летчиков. Они отводят глаза и подавленно молчат. Ужас и боль такой огромной потери сжали мое сердце. А как страдали летчики, потерявшие за один день стольких боевых друзей!

Летчики, совершив вчера массированный налет на вражеские позиции, возвращались с задания с почти выработанным горючим. Неожиданно при подходе к аэродрому их встретила превосходящая по численности группа «мессеров». Завязался жестокий и неравный воздушный бой, в котором и погибли многие наши летчики.

Чтобы как-то заглушить боль этой страшной утраты, техсостав с яростью набрасывается на работу. Сегодня мы закончили доработки на самолетах, и я возвращаюсь в штаб армии.

 

* * *

 

5 ноября прилетела на аэродром Пятихатки. Здесь чувствуется напряженная обстановка, хорошо слышна канонада. Совсем рядом гремит наземный бой. Небольшие группы истребителей уходят на боевые задания: низкая облачность не дает одновременно действовать даже эскадрилье.

На стоянку зарулила пара самолетов. Это разведчики. Из кабины первого вышел комэск Кожевников. Он достает из кармана кисет и говорит технику:

— Самолет трясло как в лихорадке. Наверное, угодил снаряд. Посмотри, Витя, хвостовую часть.

Сказал и пошел в сторону землянки, которая служит ему и жильем и командным пунктом.

Подхожу к самолету. Техник Витя докладывает:

— Товарищ инженер-капитан, самолет пришел с боевого задания, провожу осмотр. Старшина Васильев.

В промасленной технической куртке, в ватных брюках, среднего роста, совсем молоденький, лет двадцати, с открытым, доверчивым взглядом, он стоял в ожидании моего распоряжения продолжать осмотр.

Здороваюсь. Моя рука стиснута большой затвердевшей рукой техника, [31] пропитанной маслом и обожженной холодными ветрами.

Начинаем осмотр: в стабилизаторе сквозная рваная дыра — прямое попадание снаряда, Васильев запускает руку в пробоину и озабоченно прощупывает лонжерон руля глубины.

— Лонжерон перебит, стабилизатор держится лишь на обшивке и нервюрах, а руль глубины — на одном шарнире, — докладывает Васильев.

Коротко объясняю, как произвести ремонт, и спешу в землянку, чтобы вызвать ПАРМ — передвижную авиаремонтную мастерскую.

Жду, когда освободится телефон. Кожевников докладывает в вышестоящий штаб результаты разведки переднего края врага.

— На криворожский выступ стянуты фашистские танки, обнаружил больше трехсот. Танки вкопаны в землю, видимо, стоят без заправки и ждут горючее. На дорогах по направлению к фронту много автомашин. Наверное, везут горючее этим танкам. — Он помолчал, слушая ответ начальника, и решительно предложил, почти потребовал: — Надо немедленно поднимать истребители и жечь машины с горючим на дорогах, до утра ждать нельзя... Иначе танки заправятся и с рассветом нас сомнут. — Комэск снова замолчал, прижимая к уху трубку, сбросив шлемофон, как будто он ему мешал говорить, и продолжал: — Вы поймите, что на нашей стороне против фашистской армады никакой техники, одна пехота... Да я не паникую, я вам только докладываю, что, если не пожжем машины с горючим, завтра утром от нас пух полетит... Вы доложите командующему армией, он-то примет решение!... — Командир эскадрильи положил трубку и распорядился готовить самолеты к вылету.

— Приказ поступит, а мы уже будем готовы, — поясняет он и собирает летчиков для постановки задачи.

Комэск не ошибся. Вскоре поступил приказ. До поздних сумерек летчики бомбят и штурмуют врага на фронтовых дорогах.

В ожидании ПАРМ сижу в землянке и набрасываю на листке бумаги эскиз для восстановления поврежденной машины. Подробности технологии ремонта объясню у самолета. В мирное время в таком случае не обошлись бы без точных расчетов по сопромату, утверждения эскиза, но сейчас время не терпит, и я больше рассчитываю на опыт и интуицию.

 

* * *

 

ПАРМ подошла к самолету, когда совсем стемнело. Пожилой солдат-слесарь опытным взглядом и на ощупь изучает пробоину и одновременно распоряжается готовить инструмент.

— Когда спать будем? — спрашивает молоденький солдат. — Без передышки сегодня весь день вкалываем, руки уже молоток не держат.

— Ему, думаешь, легко было, — подразумевая летчика и указывая на повреждения, отвечает пожилой. — А в тебя не стреляют. Давай инструмент!

Я советую слесарю, как быстрее выполнить ремонт, и показываю ему свой набросок. Он внимательно рассматривает его.

— Так, так, понятно, — глядя на чертеж, говорит слесарь. — С этим дело у нас пойдет живее. К утру закончим, товарищ инженер, будьте спокойны.

Техник Васильев и сам участвует в [32] ремонте, и, как хозяин, придирчиво смотрит за работой пармовцев. На всей стоянке стучат клепальные молотки: идет подготовка самолетов к завтрашнему дню, техники и ремонтники спешат сделать все, чтобы к рассвету боевые машины были в строю.

Из темноты выбегает техник Заздравных и с отчаянием в голосе говорит инженеру эскадрильи:

— Товарищ инженер, помогите получить три свечи к двигателю; обращался к технику звена, говорит, что мой двигатель хорошо работает, а я-то знаю — потряхивает, и летчик подтверждает.

Идем с техником к его самолету. Даже при слабом подсвете бортовой лампочки бросается в глаза ухоженность кабины. Хороший техник, старательный. Видно, что самолет он любит и заботится о нем от души. Запускаю двигатель: на номинальных оборотах — чуть ощутимая тряска; при переключении зажигания вывод техника подтверждается — свечи нужны. Техник доволен и просит инженера эскадрильи, чтобы тот приказал технику звена дать свечи.

— Может, у него их нет? — сомневается инженер эскадрильи, зная, что технику звена лишних запчастей иметь не положено.

— Есть у него свечи, — говорит Заздравных. — В землянке стоит полный ящик запчастей, да попробуй выпроси.

Техник звена Бондарев работал на соседней машине, всунув голову в фюзеляж. Но, услышав о свечах, не отвлекаясь от работы, ответил:

— Когда я был техником самолета, никогда не жаловался и не просил, а всегда свои имел. Приучаю и подчиненных к тому же... Нет у меня свечей, товарищ инженер.

Я решила помочь технику и обещала к утру достать ему свечи. Тот, довольный, просиял. Я пошла к другому самолету, но, повернувшись, заметила, как Бондарев молча достал из кармана куртки три свечи и дал технику. Выручил товарища.

К утру стук клепальных молотков на машине командира эскадрильи смолк. Трудно передать, с каким достоинством слесарь ПАРМ ожидал комэска: хотел лично показать ему свою работу. Он поминутно подходил к самолету и поглаживал тщательно заделанную пробоину.

— Товарищ летчик, — обратился слесарь. — Вы за меня хоть одну пулю по фашистам выпустите.

— Не одну очередь выпущу: полетим добивать автомобили с горючим. Молодцы, хорошо сделали и к сроку, — сказал комэск Кожевников, садясь в кабину...

Три дня продолжалось уничтожение танковой группировки противника, трое суток технический состав не уходил со стоянки самолетов: наши истребители наносили штурмовые удары по колоннам автомашин с горючим, а штурмовики противотанковыми бомбами били по танкам.

 

* * *

 

В декабре началась настоящая морозная и вьюжная зима. Взлетая, самолеты уходили в снежную мглу. Очень трудно летать в такую погоду. Из-за метели видимость ограниченная не только в воздухе, но и на земле.

17 января 1944 года освобожден Кировоград. Теперь уже наш плацдарм на правом берегу Днепра расширился до таких размеров, что понятие плацдарма перестало существовать.

На нашем аэродроме уже не слышно грома орудий: фронт ушел далеко на запад. [33]

Работы у техсостава, как всегда, много. А суровые зимние холода очень осложняют нам жизнь. Техническая куртка, еще как-то защищающая от ветра и дождя, на морозе греет плохо. К тому же, часто она служит для укрытия отдельных частей самолета. Нередко техники ходят с обмороженными руками, ногами и лицом. Часто простуживаются, но лежать и болеть некогда, всё переносят на ногах.

Главное сейчас — бить врага так, чтобы он безостановочно катился на запад. И техники, несмотря на свирепый мороз, с энтузиазмом ремонтировали самолеты, изрешеченные пулями и осколками снарядов, чтобы утром они были готовы к новому бою.

Год наших побед

В январе 1944 года 438-й полк перелетает на новый аэродром — в Веселовку. Аэродром представляет собой обычное поле с посеревшей стерней пшеницы. Рядом, в полукилометре, вытянулась в одну улицу деревня, чудом уцелевшая в такой войне. Она-то и определила наше базирование: есть крыша над головой. В центре села, на площади, — одноэтажная школа; в ней разместились летчики.

Наступившая оттепель, туман и дожди приковали самолеты к размокшему, чернозему. Летчики ругают погоду, техники им сочувствуют, но рады возможности хорошо проверить машины и выполнить регламентные работы в дневное время, а ночью наконец отоспаться.

Впереди, совсем недалеко, Кировоград, и рядом с ним хороший аэродром с бетонированной взлетной полосой. Но аэродром этот пока пустует: слишком близок к нему передний край.

Наконец оттепель сменилась холодами, поле хорошо подмерзло и авиация развернула на нашем участке фронта активные действия. При ее поддержке наземные части продвинулись на запад, угроза непосредственного воздействия врага на кировоградский аэродром миновала, и мы перелетели туда.

Все служебные аэродромные здания взорваны, вместо них — груды обгорелого кирпича. В городе видны следы зверств отступающих фашистов; трупы расстрелянных жителей убраны, но между развалинами кое-где еще лежат погибшие при бомбежке и обстреле. Между двумя глыбами разрушенной стены — одной пулей убитые молодая мать и ребенок, которого она судорожно прижала к груди. Страшно смотреть на преступления гитлеровцев. У всех нас сжимаются кулаки от гнева. Погодите, проклятые фашисты!

 

* * *

 

Летчики доставляют противнику немало неприятностей, и, должно быть, поэтому фашисты направили против нас специальную группу асов. Случилось так, что шесть наших истребителей вылетели на прикрытие корректировщика артиллерийской стрельбы. Асы прилетели в этот район через пятнадцать минут группой из шестнадцати «мессершмиттов». Завязался тяжелый, неравный бой. В этом бою погиб Герой Советского Союза Николай Зинченко. Он был легко ранен, но вражеский снаряд повредил его самолет — отказало управление. Зинченко выбросился на парашюте, но купол, [34] иссеченный осколками вражеского снаряда, не раскрылся.

Наши летчики сбили ведущего асов, как после выяснилось, награжденного Рыцарским крестом; сбил его молоденький младший лейтенант Демченко. Лишившись ведущего, противник утратил инициативу и, оценив силы нашей шестерки, прекратил бой.

Понимая, что в воздушном бою они не добьются успеха, гитлеровцы применили другую тактику: решили нанести сильный бомбовый удар по стоянке полка поздними сумерками, когда большая часть летчиков уезжает с аэродрома, а на самолетах идут работы по подготовке их к завтрашнему дню.

Девятки «хейнкелей» появились неожиданно. На стоянку самолетов посыпались крупные фугасные бомбы. Увлеченные работой, мы не успели укрыться в щелях. Техники и механики бросались в еще дымящиеся воронки, и это было единственно правильное решение. А бомбы всё падали, поднимая высокие фонтаны земли... Больно смотреть, как на твоих глазах уничтожаются самолеты, в которые нашим техсоставом вложено столько труда.

Вылезаю из неостывшей, наполненной удушающим запахом тола глубокой воронки и вижу перед собой искореженную взрывом машину комэска Кожевникова, которая три месяца назад пришла из разведки с рваной пробоиной в стабилизаторе, а рядом — тяжело раненного техника Васильева. Он лежит молча, не стонет, и лишь из глаз текут крупные слезы... Наклоняюсь над ним и слышу:

— В госпиталь отправят, а кто командиру машину готовить будет?.. Не эту, другую, новую... Такой самолет загубили!

Васильева увезли в тяжелом состоянии в госпиталь, а легко раненные техники остались на стоянке, перевязывая друг другу раны.

К полуночи мы успели осмотреть все самолеты и определить, какие из них можно отремонтировать. Надо спешить с восстановлением — на днях предстоит крупная операция.

Мы успели. За двое суток отремонтировали все, что было можно. Остальные самолеты разобрали на запасные части.

 

* * *

 

В конце января началось решительное наступление на корсунь-шевченковскую группировку врага. Для нас, инженерно-технического состава, это были, наверное, самые трудные дни. Рано наступившая весенняя распутица сковала движение по грунтовым дорогам, а железнодорожные линии были взорваны противником и приведены в негодность специальными разрушительными машинами. Опять возникли большие затруднения с доставкой горючего и запчастей. Огромные сложности появились и в снабжении всем необходимым наземных войск. Так что авиация использовалась не только в боевых действиях, но и как транспортная.

17 февраля Корсунь-Шевченковская битва закончилась победой советских войск.

14 марта летчики перелетают на аэродром Умань, недавно отбитый у врага танкистами. А там еще, конечно, нет ни одного техника — вся надежда на самообслуживание. Придется не только летать, но и самим готовить самолеты к боевым вылетам. Хватит ли у летчиков сил?

Наши наземные эшелоны вышли на полуторках и растянулись по разбитым дорогам, а единственный Ли-2, выделенный командованием [35] на один рейс для 438-го полка, может взять горючее на одну заправку и шесть человек из технического состава.

На рассвете 15 марта со мной вылетели два техника по самолетам и двигателям, два оружейника и один механик по радио. Таким составом мы должны будем обеспечивать боевые действия двух эскадрилий.

Самолет летит низко, кажется, чудом не касаясь обломанных снарядами крон деревьев. Хорошо видна панорама оставленного войсками поля боя под Корсунь-Шевченковским: перевернутые пушки, разбитые автомашины, сгоревшие танки.

— Страшно представить, что здесь было, когда вся эта техника двигалась, стреляла и взрывалась, — говорю я, глядя на эти следы войны.

— Нам вот сейчас страшно смотреть, — вздыхает техник звена Макаров, — а каково нашим летчикам было летать сюда по нескольку раз в день в самый разгар этих жутких боев.

— Они, может быть, и сейчас дерутся, пока мы летим, — говорит Заздравных и тут же, будто спохватившись, спрашивает: — Товарищ инженер, а почему нас так мало летит?

— Летчики тоже будут работать на матчасти, — ответила я.

— Да разве можно заставить человека работать на матчасти после таких боев? Вы ведь видите, что на земле творится, — сказал техник, глядя в иллюминатор. — Они же, как выжатый лимон, прилетают. До следующего полета отдохнуть не успевают.

Техник сердито посмотрел в мою сторону и снова приник к иллюминатору. Я его хорошо понимала. Он заботился о летчиках. Но что я могла сделать, если одним рейсом надо было доставить и горючее, и инструмент и места осталось лишь на шесть человек? Пока не прибудет остальной техсостав на машинах, придется и летчикам готовить самолеты. Другого выхода нет.

 

* * *

 

На Уманском аэродроме лишь одна бетонная взлетная полоса свободна от хлама брошенной и наспех взорванной техники; здесь же и штабеля бомб, и баллоны со сжатым воздухом; как гигантские коршуны, стоят немецкие транспортные самолеты со взорванными моторами, сгоревшие «мессершмитты» и «юнкерсы» — фашизм, точно скорпион, начал уничтожать сам себя.

В стороне от взлетной полосы на рулежной дорожке стоят наши истребители. На стоянку заруливает только что севшая перед нами пара...

Ли-2 садится и подруливает к истребителям.

Выскакиваем из самолета.

— Ура! — кричат летчики, радостно бросаясь к нам. — Теперь проживем, — говорят они.

Все взялись за разгрузку банок с бензином.

— Эх, товарищ инженер, — говорит вдруг летчик Олейников. — Не ту приставочку к бензину привезли.

— Как это не ту? — серьезно спрашиваю я.

— Не то топливо.

— Как же не то? Б-95, самый настоящий.

— Был приказ, — не сдается Олейников, — еще два кубика добавлять — ГС с БХ.

— Не понимаю, — говорю я растерянно.

— А что здесь понимать? Горячий суп с буханкой хлеба.

— Подождите, — засмеялась я, — у меня же хлеб и котлеты есть.

— Вот это и есть те кубики, которые [36] повышают октановое число в желудке, — говорит Олейников в надежде хорошо поесть.

— Пожалуйста, возьмите, — я достала из кармана два ломтика хлеба и две котлеты, выданные мне накануне вылета поваром.

— Кушайте сами, — смутившись, сказал Олейников.

Я продолжала настаивать.

Спор прекратил подошедший в эту минуту майор Кожевников.

Он взял хлеб и котлеты, разрезал их на мелкие кусочки и раздал всем поровну.

— Ух как вкусно! Теперь можно воевать! — гладя себя по животу, смеялся Олейников.

— Где взяли горючее для заправки? — спрашиваю у вернувшегося с задания командира звена Егорова.

Егоров пощипал свои тоненькие кавказские усики, посмотрел мне в глаза и с горькой улыбкой ответил:

— Вчера командир приказал остатком горючего из половины машин дозаправить одну эскадрилью. Мы сделали три вылета четверками на прикрытие переправы через Южный Буг, потом неожиданно пошел снег, и мы больше не смогли лететь. Оставшееся горючее слили и заправили им еще два самолета. Вот так мы слетали на разведку.

 

* * *

 

Летчики осторожно обследуют аэродром, склады боеприпасов и продовольствия, оставленные противником.

Быстро надвигаются сумерки. Снег все усиливается, он падает хлопьями и тут же тает. Временами дует сильный порывистый ветер. Мокрые куртки обледенели и коробятся. Летчики сгрудились у барака, с подветренной стороны. Все промокли и продрогли.

— Что будем делать, товарищ майор? — спрашивает Егоров.

— Ждать до утра, — отвечает Кожевников.

— До утра не выдержим, замерзнем — все ведь насквозь мокрые.

— А барак на что?

— Да он наверняка заминирован, — разочарованно отвечает Егоров.

— Это надо проверить, — решительно говорит комэск и направляется к двери.

За ним идут и остальные летчики.

— Можно голову дать на отсечение, что дверь заминирована, — говорит Егоров, — иначе они закрытым его не оставили бы.

Майор поднялся на крылечко, посмотрел на дверь и приказал:

— Отойдите подальше!

— Товарищ майор, не отойдем, — догадываясь о его замысле, в один голос заявили летчики.

— Отойдите, говорю! — повторил он и рванул на себя дверь.

От нее через порог тянулся провод. В помещении действительно была оставлена мина с взрывателем натяжного действия. Однако немцы, поспешно минируя барак, оставили шнур ненатянутым, и этой слабины хватило, чтобы открыть дверь. Перешагнув через порог, Кожевников склонился над миной и, вывернув взрыватель, позвал всех в барак.

Через полчаса вокруг горячей печи уже парила развешенная мокрая одежда. На полу вповалку лежали летчики и техники, стараясь хоть немного согреться. Они сегодня не обедали и не ужинали, и от этого им было еще холоднее.

Вечером отправляемся в пригород в надежде раздобыть чего-нибудь на ужин.

— Переходим на бабушкин аттестат, — шутит Олейников. [37]

Население охотно приглашает повечерять, делится сохранившимися продуктами. Возвратившись на аэродром, принимаемся за подготовку машин к завтрашнему дню. Летчики работают наравне с техниками и лишь по моему настоянию ложатся отдохнуть перед рассветом. Им предстоит боевой день.

Тяжело, нечеловечески тяжело всем, особенно в условиях распутицы. Службы обеспечения не поспевают за войсками, и нам помогает местное население. То, как было, например, вчера, накормят, а то, смотришь, женщины и старики несут на себе по бездорожью снаряды, коробки с патронами, гранаты, помогают наступающим войскам, которые в едином порыве преследуют противника, освобождая украинскую землю. Это единство армии и народа, должно быть, и определяет наше превосходство над врагом.

 

* * *

 

Передовые наземные части уже продвинулись к Днестру, а там нет ни одного бетонированного аэродрома. Командир полка принимает решение перелететь на аэродром с дерновым покрытием, расположенный рядом с небольшим городком Тростянец.

 

* * *

 

Погода меняется непрерывно: то снег, то дождь, потом опять снег и пронизывающий до костей ветер. При перелете в Тростянец делаем вынужденную посадку. Выхожу из самолета и неожиданно встречаю своих друзей — летчиков Дмитрия Глинку и Труфанова, которого, любя, все величали Труфанчиком. Мы с ними до войны служили в 45-м истребительном полку. Кажется, совсем недавно я знала их еще юными, в звании сержантов, сейчас же передо мной были уже прославленные летчики, на счету у которых сотни боевых вылетов, на груди — боевые ордена, а Дмитрий Глинка уже дважды Герой Советского Союза.

Они рассказывали мне о своей боевой жизни. С гордостью смотрела я на них и будто видела рядом Дзусова, Забаштина, Аверьянова... Мы долго стояли на берегу Днестра, с радостью и грустью вспоминали родной полк, друзей.

Вспомнили одну из страшных ночей 1943 года. Сто пятьдесят вражеских бомбардировщиков ринулись на Батайск. Массированным ударом с воздуха фашисты задумали уничтожить мост через Дон и разрушить железнодорожный узел, игравший важную роль в обеспечении войск Южного фронта.

В ночное небо для встречи с врагом поднялась эскадрилья истребителей во главе со своим прославленным командиром капитаном Аверьяновым.

Набрав высоту 3700 метров, Аверьянов заметил впереди и выше себя на 200—300 метров на фоне луны силуэт бомбардировщика Ю-88. Аверьянов устремился в атаку. Когда до бомбардировщика оставалось около 50 метров, дал очередь из всех пушек своего истребителя. Объятый пламенем «юнкерс» рухнул.

Выходя из атаки разворотом влево, Аверьянов заметил второй бомбардировщик и быстро отвалил вправо вниз. Новый, маневр — и он уже в хвосте у «юнкерса».

Молниеносные атаки ошеломили фашиста. «Юнкерс» резко снизился в надежде, что на фоне земли истребитель потеряет его. Но советский ас не упустил врага и снова атаковал его снизу сзади. С короткой дистанции Аверьянов дал прицельную [38] очередь, но «юнкерс» продолжал лететь над морем, стремясь слиться с водой и стать совсем незаметным. Аверьянов снова идет в атаку — пятую по счету. И наконец вражеский бомбардировщик падает в Азовское море.

Две блистательные победы одержал Аверьянов в одном ночном бою. Это просто непостижимо!

А впереди была еще одна трудная задача — посадка эскадрильи, На аэродроме никаких знаков, необходимых для посадки самолетов в ночных условиях. К тому же, после вражеской бомбежки над посадочной полосой стояла густая пыль.

Командир эскадрильи первым зашел на посадку. Он включил посадочную фару, чтобы видеть землю. Но слой пыли явился как бы экраном, по которому скользила тень садящегося истребителя. Земли видно не было, и высоту до нее Аверьянов определил каким-то десятым, наверное, чувством, И все же он сумел точно посадить свой истребитель.

Приземлившись, Аверьянов поставил свой самолет с включенными навигационными огнями и посадочной фарой так, чтобы летчики его эскадрильи, заходя на посадку, принимали машину командира за посадочный знак «Т» и приземлялись спокойно и уверенно.

По пять-шесть боевых вылетов в день совершали летчики эскадрильи Аверьянова в небе Северного Кавказа. Они смело шли в бой вместе со своим любимым командиром, твердо зная, что он всегда их защитит, даже ценой собственной жизни.

Личная храбрость, смелость и отвага капитана Аверьянова, его мастерство и беспредельный героизм увлекали его подчиненных, и они выходили победителями из любых схваток.

Незаурядность натуры Александра Александровича Аверьянова, его «крылатость», удивительно яркий талант были видны еще в самом начале его летной жизни.

Глубокий след в моей душе оставили друзья по 45-му полку. Память о них мне бесконечно дорога, прекрасные их образы освещают мне трудные фронтовые дороги!

 

* * *

 

Наше тыловое обеспечение, а вместе с ним и основная часть инженеров, техников и механиков полка снова отстали. И снова летчики днем выполняют боевые задачи, ведут воздушные бои, а ночью работают за техников. И как только мы, правда, очень малочисленная группа техсостава, ни убеждаем их, что справимся сами, но они даже и слушать нас не хотят. Подхватывают доставленные по воздуху бочки с горючим и, увязая в грязи, катят к своим самолетам.

 

* * *

 

Трудно... Но человек все выдерживает. Выдержит ли техника? Ее мы порой эксплуатируем, отклоняясь от всех принятых норм: нет запасных частей, упрощена технология подготовки самолетов к вылетам, ибо на одного техника приходится по пять-шесть самолетов.

Наконец через три недели, когда начали подсыхать дороги, появились первые автомашины передовой команды. Полк начал собираться...

 

* * *

 

Вынужденное отступление от технических норм эксплуатации двигателей во время трехнедельного отсутствия инженерно-технического состава и применение недоброкачественного трофейного масла не [39] прошли бесследно: появились случаи возвращения летчиков с боевого задания из-за неисправности машин и даже вынужденные посадки.

Американская фирма на двигателях «Алиссон» установила серебряные опорные подшипники, требующие повышенной вязкости авиамасла. Трофейное же масло соответствующей вязкостью не обладало, поэтому, особенно при работе двигателя на максимальном режиме, подшипники начинали разрушаться.

Понять состояние инженера и техника, какое он испытывает в то время, когда видит возвращающийся из-за неисправности самолет, может только тот, кто побыл на его месте. Первое, что думаешь в таком случае: «Хоть бы наши летчики не встретили истребителей противника — ведь их группа уже меньше на один самолет, и по нашей вине».

Как только техники прибыли, мы тщательно проверили и отремонтировали истребители, изношенные детали заменили новыми, провели все регламентные работы. На душе у инженеров стало гораздо легче. Теперь по нашей вине возврата машин быть не должно.

 

* * *

 

Мелочей в авиации нет. Любая малая недоделка грозит большими неприятностями. Правы были инженеры Парамонов, Фролов, Бяков, Борисенко в своей очень строгой оценке технического состояния истребителей. Они глубоко вникали в работу подчиненного им техсостава и тщательно контролировали исправность самолетов. Они всеми силами добивались того, чтобы, поднявшись в воздух, самолет, все его оборудование и вооружение работали надежно, бесперебойно.

В тех случаях когда на самолете производились трудоемкие операции: замена мотора, топливных баков, пробитых плоскостей или хвостового оперения — на помощь техникам охотно приходили другие специалисты и общими усилиями досрочно вводили самолет в строй. Взаимовыручка и товарищеская взаимопомощь, принципиальность и взыскательность, искренняя доброжелательность были нормой взаимоотношений в нашем корпусе.

В своей практической работе мы, инженеры, стремились не отрываться от науки, а максимально использовать летно-технические данные самолетов, держали связь с работниками конструкторских бюро и исследовательских институтов.

Очень важно правильно расставить людей по участкам работы. При этом обязательно учитывать их знания, широту кругозора, психологию, помочь каждому реализовать свои возможности.

 

* * *

 

Многогранная деятельность военного авиационного инженера основана на глубоком уважении к своим подчиненным и включает в себя разностороннюю и кропотливую воспитательную работу. Принципиальную требовательность важно умело сочетать с заботливым отношением к людям. Инженер добивается точных и слаженных действий техсостава, формирования способности его сохранять высокую боевую активность в самых сложных и опасных ситуациях, безупречную дисциплинированность, высокую исполнительность.

Авиационный инженер должен острым взглядом видеть в малом большое, важное, уметь дать подчиненным квалифицированные и четкие [40] указания и рекомендации. Ответственность на себя приходилось брать огромную.

Сберегая самолеты, обеспечивая безопасность полетов и выполнение летчиками боевой задачи, авиационные инженеры в годы войны работали не жалея сил и требовали того же от своих подчиненных. Все, что они делали вместе, имело величайшее значение, ибо ковало нашу победу.

 

* * *

 

После излечения в госпитале на попутных машинах и пешком в полк прибыл техник Васильев. Он сразу пошел к самолету комэска и был очень обрадован, когда увидел самолет на месте, а командира в добром здравии. С разрешения командира, не теряя времени, он раскапотил самолет и приступил к тщательному осмотру всех узлов и деталей.

 

* * *

 

В тот день выпал сильный снег, была большая слякоть. Но Васильев не обращал внимания на то, что его ноги в почти развалившихся сапогах промокли. Ему было не до этого. Весь день до вечера он напряженно работал на самолете, к вечеру устранил все дефекты и произвел регламентные работы. Ноги у него уже совсем застыли, но он этого даже не чувствовал.

Утром техник не мог ступить: стопы распухли и очень сильно болели. С огромным усилием, превозмогая боль, он обулся и пошел на стоянку. И вовсе не считал это подвигом: надо было работать, фронту нужны были его знания, умение, опыт. И Васильев отдавал всего себя без остатка работе. Да разве один он такой был!

Боевые действия дивизия ведет с аэродрома Ямполь, расположенного на крутом берегу Днестра. Передовые наземные части фронта уже форсировали реку Прут и правым флангом захватили плацдарм на ее западном берегу севернее города Яссы. Это уже Румыния. А на левом фланге они зацепились за правый берег Днестра в направлении на Кишинев. Таким образом, до районов действий наземных войск от нашего аэродрома двадцать минут полета, и наращивание усилий в воздушном бою исключено. Поэтому наши летчики при любом численном превосходстве противника вели воздушный бой, надеясь только на свои силы...

Летчики полка Оборин, Кожевников, Орловский, Кузьмин, Егоров, Шелестюк, Мотузко, Сопин, Будаев, Петров, Соколов, Семыкин летают с редким мастерством и подлинным вдохновением. Меня всегда поражает их отчаянная смелость, их высочайший профессионализм.

Вот машины идут на взлет. И мы, глядя им вслед, говорим:

— Только бы вернулись, только бы вернулись...

Но не всем дано было вернуться на землю и увидеть победу.

 

* * *

 

Летчики улетели на задание. Из динамика на командном пункте раздаются их голоса:

— Командир, справа вижу группу «мессеров», прямо по курсу — бомберы.

— Вижу, — слышится чуть приглушенный голос. Командир говорит так, будто боится спугнуть противника.

— Командир! Справа три звена «мессеров», — повторяет тот же встревоженный голос.

— Спокойно, вижу... За мной, атакуем бомберов! — увлекая за [41] собой своих молоденьких ведомых, приказывает командир.

На КП наступает гнетущая тишина... Слышу, как стучит мое сердце. Наконец голос командира нашей тройки:

— Нормально. Не выдержали фрицы.

Как потом стало известно, три наших самолета атаковали колонну вражеских бомбардировщиков из тридцати четырех «юнкерсов». Кожевников в лобовой атаке, угрожая тараном, заставил фашистов бросить бомбы раньше, чем они дошли до нашей переправы. Его «нормально» означало, что он не ошибся в своем решении на бой.

А пока бой разгорается.

— «Мессеры» атакуют! — предупреждают командира ведомые.

— Вижу, за мной!..

Началась тяжелая воздушная схватка трех наших «ястребков» с двенадцатью «мессершмиттами».

Я боюсь даже дышать: как бы не пропустить слова ведущих бой летчиков. Что там? И не спускаю глаз с динамика.

Оторвавшись от своих «бумажных» дел, начальник штаба сказал:

— Задание выполнено. Сейчас истребители расправятся с бомбардировщиками, и все будет нормально.

Но мне, переполненной тревогой, хочется сказать ему, что это здесь, в землянке командного пункта, под бревенчатым накатом сидеть, может, и «нормально», а там, где трещат пулеметы и пушки, где слишком зыбка грань жизни и смерти... Но от возмущения даже и сказать это я ему не могу. Меня до крайности раздражает сейчас его невозмутимое спокойствие — привычка к войне, что ли.

Наконец бой закончен, наши идут домой. Я рада их успеху, успокоилась и уже с симпатией гляжу на начальника штаба, оценив по достоинству его выдержку и хладнокровие.

26 марта 1944 года советские войска вышли на нашу государственную границу с Румынией. Наконец-то будем бить врага на его территории.

Мы очень гордимся, что наш 2-й Украинский фронт занимает центр стратегической группировки трех Украинских фронтов, а наш корпус действует на направлении главного удара.

Весь апрель и начало мая истребительные полки 7-го авиационного корпуса дерутся с авиацией противника, обеспечивая боевые действия войск 2-го Украинского фронта по удержанию прутского плацдарма. Особенно жестокие воздушные сражения разгорелись в конце мая. Гитлер обещал Антонеску отбросить советские войска обратно за реку Прут.

 

* * *

 

Наконец-то зима кончилась. Весна робко вступала в свои права. Было еще свежо, но согревала надежда на скорый приход тепла и лучших времен.

Прилетела в штаб 7-го иак, чтобы вместе с главным инженером корпуса решить некоторые вопросы, связанные с переходом к летней эксплуатации. А потом мне тут же надо было вылететь в дивизию.

Первое, что сказал полковник Сергеев, меня очень поразило:

— За вами вылетел самолет. Вызывают в штаб армии. Срочно.

— Что случилось?

— Не знаю. Самолет будет здесь через полчаса, и вы должны сразу же вылететь.

Мы немедленно приступили к решению [42] тех вопросов, из-за которых я прилетела к нему. Но на душе у меня было очень неспокойно. Что случилось? То, что меня вызывал главный инженер армии, было естественно, но почему так срочно?

Покуда я летела в штаб армии, вся моя жизнь, точно на экране, прошла передо мной. «Что же я такое натворила?» — все думала я и не могла припомнить.

Наконец предстала перед генералом Руденко. Прилетели и мои друзья-коллеги. У всех были недоуменные лица, и все встревоженно спрашивали друг у друга, зачем нас, инженеров отдела эксплуатации, так срочно вызвали. Никто ничего не знал. Мучительно тянулось время. Но вот наконец мы услышали команду:

— Становись!

С бьющимся от волнения сердцем стали мы в строй.

Нам начали читать приказ... о награждении нас орденом Красной Звезды. О господи! А мы чего только не передумали! Наша тревога сменилась искренней радостью.

Нам вручили ордена, и мы тут же прикрепили их к гимнастеркам. Последовала команда:

— Разойдись!

Горячо поздравив друг друга, взволнованные всем пережитым, мы тотчас отправились на аэродром, чтобы лететь в свои части.

Позже выяснилось следующее. Главный инженер ВВС генерал Репин приказал выслать фотографию работников отдела эксплуатации инженерной службы 5 ВА. Нас сфотографировали и отправили фотографию в Москву. Генерал Репин обратил внимание на то, что ни один из наших инженеров не имеет наград. Он заинтересовался этим и послал запрос, почему так. Что, мол, люди не способны работать или просто недосуг вспомнить о них? О нас тут же вспомнили, правда, перепугав до полусмерти. Мы, конечно, были рады награде и признательны командованию, хотя служили не за звания и награды и никогда не думали о них.

А теперь, когда я летела в полк, вспоминала уже о другом. Торжественный вечер выпускников академии в Кремле. Он проходил в Свердловском зале, где вручали ордена лучшим людям нашей страны. Ко мне подошел незнакомый офицер и от души пожелал, чтобы я когда-нибудь тоже получила в этом зале орден. Но я тогда и предположить не могла, что смогу заслужить такую высокую награду, как орден. Впервые я увидела ордена у Ляпидевского, Доронина и Каманина, которые учились вместе с нами в академии. Мы все с восхищением смотрели на них, на их ордена, и эти летчики казались нам чудо-богатырями, сказочными героями. Но это было тогда... А теперь, когда я подумала о своих коллегах, об их ежедневном самоотверженном труде, я поняла, что все они награждены вполне заслуженно. Ну, а стало быть, и я тоже. И была очень счастлива.

 

* * *

 

Румыния. Полевой аэродром расположен меж высоких гор. По долине еще стелется легкий туман. Летние рассветы ранни. В три часа ночи мы уже у самолетов. Прогреты и опробованы двигатели. Полностью заправлены патронные ящики пулеметов, набиты ленты автоматических пушек. Задолго до восхода солнца наши самолеты уходят в воздух. Начались бои за Яссы.

И вот уже первый доклад командира взлетевшей эскадрильи: [43]

— Над передним краем армада немецких бомбардировщиков, прикрытых истребителями.

Слышим, как с земли наводят «ястребков», узнаем команды командира полка Оборина, комэсков Кожевникова, Егорова, Медведева.

Завязался тяжелый бой. Переживаем за своих, тяжело и обидно, что ничем не можем им помочь. И вот горючее у истребителей на исходе. Время возвращаться домой, а бой в самом разгаре. На смену первой группе поднимается вторая. Через несколько минут она будет в районе боя. Техники нервничают. У капонира Юра Кузин беспокойно перекладывает с места на место свернутые чехлы и сумки с инструментом. Промасленный до костей Хайдар Булатов покусывает ногти. Высоченный Миша Якименко накручивает пуговицу комбинезона.

Напряжение предельное. Все устремили взоры на тарелку репродуктора, как будто в ней можно увидеть бой наших товарищей.

Наконец слышим:

— За мной, в атаку! — Это подошла и ввязалась в бой вторая группа.

В тот момент, когда атакует вторая группа, задача командира первой группы — вывести из боя все свои самолеты.

Теперь все внимание техников направлено на горизонт.

— Иду-ут! — кричит кто-то, и все, подняв головы, шевелят губами.

Считаем. Улетели двенадцать, а возвращаются одиннадцать. Кто же не вернулся? Самолеты встали в круг. Пара прикрывает их посадку. Всматриваемся... По бортовым номерам установили, что нет Коли Мотузко. Все сели. Летчики молчат. На их глазах отважно бился и погиб этот молоденький отчаянный лейтенант, и кажется, что каждый считает себя виновным.

Никто так горько не воспринимает эти потери, как техники. По законам и уставам армии летчик для техника — командир. Но так по уставам. А в жизни — это друг. В руках техника в буквальном смысле — жизнь летчика. Поэтому так остро техник чувствует свою ответственность, готовя самолет к вылету, поэтому так благодарен ему летчик за хорошую работу. Они оба любят свой самолет. Это их коллективное оружие в борьбе с врагом. Поэтому никто больше техника не радуется победе своего командира и никто больше него не скорбит о гибели летчика.

 

* * *

 

Вторая группа наших самолетов ведет бой. На смену ушла уже третья группа. На стоянках самолеты первой группы, только что вернувшиеся из боя. Их облепили техники. Спешим, осматриваем и заправляем самолеты, готовим к повторному вылету. Моторист еще стоит на плоскости самолета, заправляя баки горючим, а летчик, надев парашют, уже садится в кабину.

Взвивается сигнальная ракета — и эскадрилья снова в воздухе, снова вступает в схватку с врагом.

Последний вылет заканчивается в сумерках. С наступлением темноты командир полка собирает летчиков около своего командного пункта на разбор сегодняшних воздушных боев.

А я провожу технический разбор. На технических разборах всегда стремлюсь направить мысль инженеров и техников на поиски и разработку путей, которые бы предупреждали тот или иной дефект или ускоряли его ликвидацию. И надо сказать, что инженеры эскадрилий [44] вносили немало дельных предложений по ремонту истребителей.

Затем, осмотрев самолеты, вместе с моими заместителями и инженерами эскадрилий составляем план работы на ночь, с тем чтобы к рассвету все машины были готовы к вылету.

Самолет техника Володи Романовского получил пробоину в фюзеляже. Пулей задета тяга руля высоты. Сменить поврежденную тягу можно, только если влезть внутрь фюзеляжа. Долговязый Володя, ужом извиваясь в узком пространстве между стрингерами, шпангоутами и перегородками, умудряется быстро проделать эту ювелирную работу.

Оружейники «раскидали» на части все вооружение, надо почистить каждую деталь так, чтобы завтра не произошло ни малейшей задержки в автоматической стрельбе.

На одном из самолетов отказал прибор указателя скорости. Механик Валя Покровский, худенький, высокий, вечно улыбающийся паренек, «глазеет» через десятки люков и лючков, проверяя всю систему прибора от кабины до приемника высокого давления на крыле самолета. И, как нарочно, обрыв трубки обнаружен в самом труднодоступном месте.

Надо торопиться: летняя ночь — это одно только название. Не успеет стемнеть, как уже начинает алеть на востоке. А на рассвете — первый вылет.

Для восстановления потерь в воздушных боях и для того, чтобы сохранить количество самолето-вылетов в день, командир полка поставил задачу сократить время подготовки машин к повторному вылету.

Истребители взлетают по готовности. И надо в минимальное время осмотреть самолет, добиться возможно быстрой заправки горючим, патронами и снарядами. Тут все зависит от организаторских способностей инженеров эскадрилий. Но они молодцы: сумели так организовать подготовку самолетов, что на машину набрасываются сразу и техники, и механики. Одновременно производится осмотр самолета и мотора, заряжается оружие, заправляются баки горючим и в считанные минуты самолет готов к вылету.

Днем и ночью работаю бок о бок с инженерами эскадрилий 438-го полка: первой — Рачкованом, второй — Фроловым и третьей — Парамоновым. Общение с этими прекрасными, преданными нашему общему и любимому делу людьми для меня всегда было радостным, хотя подчас в той тяжелой, напряженной, а порой и драматической обстановке удавалось выкраивать для разговора лишь минуты.

Инженер-капитан Григорий Рачкован — молдаванин. Он нетороплив, молчалив, задумчив. У него обветренное, со следами оспы, смуглое лицо, а на нем светятся умные, чуть грустные глаза. Он успевал бывать везде, где особенно трудно и где инженер крайне необходим. Рачкован удивительно точно ставит диагноз «заболевшему» самолету. Подойдет, молча постоит, послушает работу мотора и скажет:

— В пятом цилиндре внутренняя свеча барахлит, замените ее.

А через минуту он уже хлопочет около другого самолета.

Летчики и техники полка любят и уважают инженера второй эскадрильи старшего техника-лейтенанта Леонида Фролова — высокого, богатырского сложения сибиряка с красивыми голубыми глазами. Любят [45] его за ясный ум, золотые руки, за добрый и веселый характер. Острослов: его шутки в адрес замешкавшегося техника действуют лучше крепкого слова. В руках у него почти всегда какой-нибудь инструмент. Идет, например, напряженная работа на одном из самолетов, и вот уже, смотришь, с ключами и отверткой направляется к нему Фролов. Работа кипит вовсю, и зачастую ее сопровождают взрывы смеха, особенно если рядом с Фроловым оказывается техник эскадрильи по вооружению балагур и весельчак Вася Белов, которого в шутку все называют Вася Теркин.

Инженер третьей эскадрильи инженер-капитан Алексей Парамонов слывет ювелиром в делах технически чрезвычайно тонких и деликатных. Человек он вдумчивый, знающий, ко всему ищет свой особый подход.

В его эскадрилье один летчик как-то едва дотянул до аэродрома — снаряд пробил картер мотора. Обычно на замену двигателя требуется ночь, но изобретательный Парамонов решил ускорить эту работу. В считанные минуты над самолетом взметнулась тренога из телеграфных столбов с замысловатым веревочным переплетением вместо тали. Предусмотрительно расконсервированный новый двигатель ждет постановки, пока быстро снимается поврежденный. Вскоре после посадки самолета техник Горшенин опробовал новый мотор. В этих случаях полагается обкатка двигателя, то есть налет на экономичном режиме хотя бы три-четыре часа. Но время не терпит, и самолет идет в бой без обкатки.

«Парамоныч все может», — говорят летчики эскадрильи. Все они с особой теплотой и любовью относятся к своему инженеру. А техники и механики за его научный подход к практическому опыту называют профессором.

Парамонов не только отличный инженер, но и необыкновенно прямой, честный и порядочный человек. Всех покоряет уважительность и доброта, с которыми Парамонов относится к своим подчиненным, ко всем людям. Он очень заботлив и внимателен, всегда берет на себя самую тяжелую работу, в любую минуту не раздумывая приходит на помощь каждому. Помню такой случай.

Весной 1943 года полк базировался на необорудованном полевом аэродроме. Стоянка находилась в низине. Накануне резко потеплело, пошел дождь. И вот внезапно талые воды хлынули на стоянку новых самолетов Як-7б — подарок тамбовских колхозников. Инженер эскадрильи Парамонов бросился в ледяную воду и, стоя по пояс в мутном потоке, помогал техникам закреплять на самолетах длинные тросы. С помощью тракторов все самолеты эскадрильи были вытащены на более высокое место.

Парамонов — прекрасный товарищ, отличный организатор и главным методом воспитания подчиненных считал личный пример. Поэтому он всегда был впереди других, был там, где трудно.

 

* * *

 

Сегодня осматривала мотор на самолете техника Ивана Истомина — надо было определить причину тряски двигателя. Долго проверяла систему зажигания, бензопроводки, но причина эта так и осталась для меня неясной.

Вытерла руки ветошью и искренне призналась:

— Не нашла... Посмотрите еще [46] раз сами, посоветуйтесь с товарищами.

Когда часа через два я подошла к этому самолету, техник Истомин, с черными от масла руками, встретил меня улыбкой.

— Нашел, нашел, товарищ инженер, — радостно сияя, сообщил Иван и стал объяснять, как устранил дефект.

Беспредельно мое уважение к Ивану Истомину, Виктору Васильеву, Михаилу Бондареву, Юрию Кузину, Алексею Петухову, Грачику Ростомяну, Александру Бабаяну, Хайдару Булатову, Михаилу Костко, Александру Виноградову, Ивану Горшенину, Степану Карпову, Николаю Заздравных, Юрию Виноградову и ко многим, многим другим техникам, механикам и мотористам. Каждый из них был самоотверженным тружеником, настоящим патриотом.

Невозможно представить себе большую преданность своему командиру, самолету и всему делу борьбы с фашизмом, чем ту, что проявлял старшина Истомин. Вот лишь один пример.

Во время нашей работы на аэродроме Пятихатки суровые морозы то и дело чередовались с оттепелью. Из-за высокой влажности часто наступало обледенение самолетов. И старшина Истомин — техник самолета командира полка Оборина, — чтобы обеспечить боевую готовность машины, ладонями растапливал лед на рулях управления, осторожно, льдинку за льдинкой, скалывал с плоскостей.

 

* * *

 

Большое впечатление с первой же встречи произвел на меня техник самолета старшина Васильев. Его кристальная честность, вдумчивое и добросовестное отношение к работе, желание и способность все проанализировать, стремление предвидеть и предупредить какой-либо дефект, его спокойный, уравновешенный характер и деликатность — исключительны. Этот молодой ленинградский рабочий пошел в армию добровольцем, окончил школу техников и вскоре получил боевую машину. Его первым командиром был летчик Таранов.

Таранов повел звено в район Наро-Фоминска. Встретив большую группу фашистских самолетов, его звено вступило в неравный бой и выиграло его. Летчики не допустили фашистов к переднему краю и не дали им сбросить ни одной бомбы на наши войска. Но из этого боя вернулся лишь один — чудом уцелевший лейтенант Романов. Долго ждал своего командира голубоглазый молоденький техник, вглядываясь в небо. Не верилось ему, что командир не вернется... Васильев и по сей день не верит, что нет Таранова, и бережно хранит его фотографию.

Следующим командиром экипажа был девятнадцатилетний Саша Заборовский — он погиб под Воронежем; с новым командиром Мишутиным техник Васильев служил дольше, не раз он перелетал с ним с аэродрома на аэродром за бронеспинкой его истребителя.

После гибели Мишутина Васильев получил новый самолет. На нем летал Николай Кузьмин. Его зажгли в воздушном бою под Белгородом. Васильев мучительно переживал гибель каждого своего командира. И навсегда остались в его памяти их яркие и отважные, но такие короткие жизни.

И вот уже не один месяц Васильев готовит к вылетам самолет комэска майора Кожевникова. С новым командиром у них тоже полное [47] взаимное уважение и теплая дружба.

Васильев не оставлял свой самолет на аэродромах даже во время бомбежек, когда его засыпало землей и горячими осколками; он не оставлял свой пост и тогда, когда аэродром подвергался артиллерийским обстрелам. Никогда ни на минуту он не задумывался о своей безопасности.

 

* * *

 

Думая о работе авиационного техника, нельзя представлять себе только машину и человека. Нужно видеть и те условия, в которых он работает. Летом жара и пыль, зимой — метели и такие морозы, что от холода пальцы прилипают к металлу, оставляя на нем кусочки окровавленной кожи, а техник днем и ночью — под открытым небом. Днем-то хоть светло, а как стемнеет — работает при слабом свете переносных ламп, а иногда и на ощупь. Спит урывками здесь же, на стоянке, чтобы встретить командира, как только самолет коснется земли.

Трудна эта служба, что и говорить. Но без нее не будет того неразрывного звена — летчик, инженер, техник, которое обеспечивает наши победы над врагом.

 

* * *

 

Техник звена Михаил Бондарев постоянно в делах и заботах. А забот у него много, и главная из них — поиск запчастей, которых всегда не хватает. Вспоминается такой случай.

...Самолет соседнего полка заходит на посадку. Касается земли, и правая стойка шасси, ломаясь, летит в сторону и мгновенно исчезает. Соседи просят вернуть ее. Понимаю, что отлететь она могла в сторону эскадрильи, где служит Бондарев. Тут же отправляюсь к нему, прошу:

— Бондарев, отдайте стойку шасси!

Он молча смотрит на меня, а на его лице отражаются все те мучительные переживания, которые он сейчас испытывает. «Сломанная стойка мне не нужна, но ведь на ней резина, да и мало ли что еще может пригодиться», — так думает он.

Кажется, целую вечность мы стоим друг против друга: я с категорическим требованием вернуть соседнему полку стойку шасси, а он с таким же категорическим нежеланием расстаться с ней.

— Отдайте, Бондарев! — твердо говорю я. — Чужое все равно впрок не пойдет.

Будто отрывая от себя что-то дорогое, возвращает он стойку. Я огорчена его огорчением и смотрю то на его печальные глаза, то на скромный сундучок, в котором вместо личных вещей он возит запчасти и особенно бережно — свечи...

 

* * *

 

Один из лучших техников полка — Юрий Кузин, невысокий, очень худой, с тонкими чертами лица и задумчивыми, чуть грустными глазами. Его худоба дает ему немалое преимущество: не всякий техник может, как Юра, проникнуть для проведения ремонта в узкий фюзеляж истребителя. Юре же это удается. И сейчас из лючка торчат лишь Юрины ноги в полностью износившихся огромных кирзовых сапогах, выделывающие замысловатые пируэты. Очевидно, Юра пытается дотянуться до какого-нибудь злополучного болтика.

Давно пора заменить его «ботфорты», но Кузин к обновам равнодушен, [48] а я за массой неотложных дел все никак не могу привести его экипировку в норму. Он же настолько привык к своим сапогам с «вентиляцией», что и не собирается менять их на новые, считая, что и эти в порядке. Лишь бы только самолет был исправен, а сапоги, и ноги, и сам ты весь никакого значения не имеешь. Так думает и всем своим существом чувствует техник самолета старшина Кузин.

 

* * *

 

А Миша Костко?! При одном только имени этого славного человека лица однополчан расцветают в улыбке.

Миша среднего роста, коренастый. Круглое доброе лицо его освещается доверчивым взглядом светлых глаз. Но покоя в них нет. И весь он подвижный, энергичный, вечно чем-то озабоченный. Как и у всех техников, главная забота у него — запчасти. Где и как их добыть? Нет их — и техник не может жить спокойно. И еще одна проблема у Миши: ухитриться выдерживать достаточное «расстояние» между промерзшими техниками и хранящимся у него спиртом.

Ценят его за преданность делу и людям, за неутомимость, бьющую ключом энергию, за то, что для него нет ничего невозможного. Не может только он отказать своим замерзшим друзьям в «пятнадцати каплях» «союзника» (ста пятидесяти граммах американского технического спирта). А потом долго решает сам с собой вопрос: каков же истинный объем содержимого этой бочки? Но это так и остается невыясненным. Как лицо, ответственное за эту соблазнительную для всех посудину, Костко должен обладать многими качествами, которых никто из нас не имеет. А ему приходится быть и дипломатом, и жонглером, и даже Шерлоком Холмсом.

 

* * *

 

Два друга, два старшины — радиомеханики эскадрилий Алексей Петухов и Юрий Виноградов. В успехах боевых вылетов и победах летчиков есть и доля их участия. Сколько времени и сил отдают они, сколько внимания и заботы проявляют, чтобы вся радиоаппаратура действовала безотказно, чтобы ни на секунду не прерывалась в бою связь «воздух — земля»!

Алексей Петухов — ладный крепыш, коренастый, очень подвижный, стремительный, с мужественным, волевым лицом, с задумчивыми светло-карими глазами. Внешне Леша напоминает Чкалова и очень гордится этим.

Он бессменный комсомольский вожак эскадрильи. К тому же отличный баянист. Достаточно ему услышать: «Леха, давай!» — как в руках у него оказывается баян.

Много песен спето под его аккомпанемент. В них слышится радость победы или нестерпимая боль утраты друзей. Баян в руках Петухова смягчает боль, и становится чуть-чуть легче. Спасибо ему за это!

Я, как сейчас, слышу звуки баяна и нашу любимую песню:

Об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах
Где-нибудь когда-нибудь мы будем говорить...

 

* * *

 

К 7-му истребительному корпусу я привыкла. Находясь в его полках, действовала не только как инженер управления воздушной армии, но и как инженер полка, а когда возникала очень напряженная обстановка с ремонтом самолетов, то и как техник самолета.

Генерал Руденко не однажды говорил, [49] что нам, инженерам управления армии, находясь в частях, надо «взыскивать и контролировать». Он, конечно, был по-своему прав, но я, видя, что не хватает времени и рук, чтобы успеть подготовить машины к вылету, не могла оставаться в стороне и вместе с техниками и инженерами эскадрилий бралась за работу.

Сегодня стало известно, что 7-й корпус выводят из состава 5-й воздушной армии и перебрасывают на другое операционное направление. Ведь он является резервом Верховного Главнокомандования, и его место всегда на переднем крае, там, где труднее.

И вот улетают мои боевые друзья на другой фронт, и конечно, на направление главного удара, снова в самое пекло сражений. Грустно думать о расставании. А между тем уже началась напряженная и ответственная подготовка к перелету.

Главный инженер корпуса инженер-полковник Сергеев круглые сутки на ногах. Ему-то ясно: раз корпус перебрасывают на другой фронт, то после перебазирования он сразу же будет введен в сражение. Поэтому Сергеев требует, чтобы была очень хорошо подготовлена боевая техника, чтобы имелось достаточное количество запасных частей.

Полки пополняются летчиками и самолетами. Это усложняет подготовку боевой техники, ибо опытные летчики в оставшиеся до перелета дни вводят в строй молодых, еще не обстрелянных.

Полковник Сергеев пригласил меня в штаб. Как мне показалось, в голосе его звучали какие-то неуверенные нотки.

— Хоть вы и являетесь инженером управления армии, но уже давно работаете в нашем корпусе. Мне не хотелось бы с вами расставаться, — сказал он, — но в корпусе имеется одна-единственная вакантная инженерная должность — старшего инженера 438-го полка. Ваш предшественник отдан под трибунал за развал работы. Положение в этом полку очень сложное, но, поскольку вы уже знаете этот полк, я надеюсь, что именно вы скорее кого-либо другого наведете там должный порядок.

Я молчала. Сергеев, видимо, расценил мое молчание как нерешительность:

— Понимаю, что должность старшего инженера полка значительно ниже вашей теперешней, и поэтому мне не очень удобно вам ее предлагать. Но я искренне считаю, что инженер полка, на плечах которого лежит непосредственное инженерное обеспечение боевой работы, — самая важная и нужная должность.

«Конечно, нужная, — думала я. — И очень рада, что я нужна здесь».

— Командование и я, — продолжал полковник, — просим вашего согласия на перевод в наш корпус. Полки корпуса вы знаете отлично, времени на ознакомление вам не требуется, что тоже нас очень устраивает.

Не раздумывая даю согласие, предупредив, что главный инженер армии меня отпустить не захочет.

И не ошиблась. На следующий день, когда запрос на меня поступил к командующему армией, генерал Руденко приказал мне прибыть в штаб. Прилетела и, едва успела переступить порог, услышала его сердитый вопрос:

— Вы дали согласие?

По его раздраженному виду я поняла, что он с трудом сдерживает возмущение. Услышав мой утвердительный [50] ответ, он совсем рассердился:

— Да вы представляете, что это значит? Отвечать за исправность каждого самолета, доставать запасные части, выпускать самолеты в воздух и мучительно ждать их, готовя при этом в бой другие самолеты, сутками не уходить с аэродрома, поверьте — не женское это дело. Да и потом, все ваши подчиненные — мужчины. Не думайте, что они безропотно согласятся подчиняться женщине. Вы еще с ними наплачетесь!

Генерал встал из-за стола, подошел к окну и, как мне показалось, долго и отрешенно смотрел на соседнюю хату, заложив руки за спину. Потом резко повернулся.

— Но дело не только в этом! Почему я должен отдать своего работника в другую армию, да еще с понижением? Опытные инженеры мне самому нужны. Одним словом, мы с командующим армией на ваш перевод не согласны.

Что делать? Как убедить главного?

— Я никогда, товарищ генерал, не считала важным, как называется моя должность. И сейчас меня это не волнует. Лишь бы работа была по душе, а рядом были бы люди, которые мне дороги. Я очень прошу отпустить меня.

Генерал понял, что уговорить меня не удастся. Смерив меня, как мне показалось, злым взглядом, он сказал:

— Идите, но если попроситесь обратно, — не надейтесь, не возьму.

Я не сразу поверила своим ушам, услышав слово «идите». Но, сообразив, что он меня отпускает, поторопилась уйти — как бы генерал не передумал.

— Нет уж, подождите, — сказал он. Сердце мое екнуло. Вдруг передумал? — Провожу, как того заслужили. Присядьте перед дорогой и послушайте.

И главный инженер проникновенно повторил много раз слышанное мною от него золотое правило, что хотя инженер или техник и остается на земле, но, если он настоящий авиатор, летчик чувствует его в воздухе рядом с собой.

— Вот каким инженером вы должны быть! Желаю вам, чтобы двигатели останавливались только на аэродроме, — сказал он на прощание и пожал мне руку.

Навсегда в моей душе останется чувство большой благодарности генералу Руденко за его суровую, порой жесткую, но всегда справедливую требовательность, за его поддержку в любом трудном деле, за его добрые советы, за его человечность и мудрость.

 

* * *

 

На аэродром Ямполь, где базировался 438-й полк, я прилетела на По-2. Доложила командиру полка подполковнику Александру Васильевичу Оборину. Он опытный боевой летчик, имеет более десяти сбитых самолетов и один таран над Сталинградом. До того как принять командование полком, Александр Васильевич Оборин служил комиссаром. Им он и остался до конца жизни. И человека, и дело всегда оценивал с позиции партийного руководителя.

Он был превосходным воспитателем, умеющим в любой ситуации найти горячие, волнующие слова для людей. Он обладал даром просто и доходчиво говорить о самых серьезных и ответственных вещах, устанавливать сердечные отношения с подчиненными. И у тех как-то незаметно складывалась с ним задушевная [51] дружба, которая связывает людей на всю жизнь.

Но он убеждал людей не только словами. На любое важное и опасное дело шел впереди, показывая пример.

Оборин был влюблен в авиацию, в это мужественное дело. Но, изучая технику, совершенствуя свое летное мастерство, он, в первую очередь, открывал для себя и изучал людей: летчиков, инженеров, техников, механиков.

Оборину были присущи такие качества, как целеустремленность, трудолюбие, высокая работоспособность. И, проявляя неукоснительную требовательность к подчиненным, он прежде всего был высокотребователен к себе. Всегда подтянутый, с безукоризненной выправкой, он даже внешне был прекрасным образцом советского офицера.

Все в полку любили этого человека — доброго и внимательного к людям, умного, проницательного и на редкость чуткого. Он был прост, понятен и доступен. Исключительно скромный, начисто лишенный ложного самолюбия, он был для нас всех эталоном командира, большевика.

Командир приказал построить полк для того, чтобы представить меня.

Стою перед строем полка. На меня смотрят доверчивые глаза молоденьких техников, механиков и мотористов, ощущаю любопытные взгляды опытных, старше меня по возрасту, техников и выжидательные, неопределенные — летчиков. Прежде большинство из них воспринимали меня как работника управления армии, не имеющего к ним непосредственного отношения, но теперь я старший инженер полка, один из заместителей командира, их непосредственный начальник. Вспомнились слова генерала Руденко, предупреждавшего, что огрубевшие на войне мужчины не очень-то захотят подчиняться женщине.

Из-за волнения и охвативших меня мыслей я, к сожалению, слышала не все, что говорил командир. Он что-то рассказывал обо мне, о чем-то предупреждал подчиненных, но я никак не могла сосредоточиться на его словах. Затем я коротко рассказала о себе.

— Какие будут вопросы к старшему инженеру? — спросил Оборин, обращаясь к летчикам и техникам.

— Все ясно; какие могут быть вопросы, — сказал, как будто подал команду, майор Кожевников, командир первой эскадрильи.

А для меня его слова означали: «Принимаем, знаем в деле».

Оборин приветливо улыбнулся мне и пожал руку.

Запомнилось его сухощавое загорелое лицо с обветренными губами и весь он, энергичный, подвижный, уверенный в себе. Он бросил взгляд на строй полка и как-то по-товарищески, но строго предупредил:

— Прошу уважать инженера полка и подчиняться от души, а не только по приказу. Разойдись!

«Не по приказу, а от души, — повторила я про себя. — Хорошо, если так будет. Надо и мне постараться заслужить их доверие».

После команды «Разойдись» все направились к самолетам. До меня долетели слова, сказанные, видимо, кем-то из летчиков:

— Женщина — инженер полка! Ха-ха! Ну всё, пропала наша технота!

А техники им в ответ: [52]

— Вот влипли-то!

И вдруг я услышала голос, в котором звучали и неприязнь, и непоколебимость:

— Пусть она только попробует подойти к моему самолету перед вылетом. Не полечу — и точка!

— А ты думаешь, я полечу? Ни в жизнь! — раздался другой голос.

К моему назначению отнеслись по-разному: кто спокойно, кто с любопытством — чем все это кончится? А некоторые — молча или вслух возражая и протестуя. Я же старалась не принимать близко к сердцу этот «мужской бунт», решив, что со временем, в делах и общих заботах все это их «негодование» быстро пройдет. Но на первых порах приходилось быть большим дипломатом.

Откровенно подчеркивал полнейшее непризнание меня как своего начальника техник звена лейтенант Семенов. Он отлично знал конструкцию самолета и двигателя, их ремонт и эксплуатацию в боевых условиях. Подчиненные его уважали, трудностей в работе у него не было. Семенов знал себе цену и держался с достоинством.

Щадя его самолюбие, я не вызывала его к себе, как бы он ни был мне нужен. Шла к нему сама. Он делал вид, что не слушает меня, и, пользуясь значительной разницей в росте, рассеянно глядел куда-то поверх моей головы и всячески давал понять, что ему инженер не нужен. Я старалась не реагировать и на это. То, что нужно, Семенов делал, и делал безукоризненно. Это было главное. А отношения со временем наладятся, верила я. Так оно и случилось.

Один из тех, кто сразу принял меня и признал, кто в трудную для меня пору помог мне работать и жить, был старшина Грачик Ростомян. Он понимал меня, как близкий, родной человек, сразу и без слов. Чуткий, внимательный, он как-то незаметно снимал с моей души боль и тревогу. Мне так необходимо было видеть Грачика, слышать его неизменное «вочинч» — ничего, не беда. Его черные с поволокой глаза, порой очень грустные, чуть глуховатый голос, характерные жесты кавказца — все это напоминало мне детство, моего отца, дядю, всех моих родных, и от этого становилось легче.

 

* * *

 

Короткая летняя ночь прошла в подготовке самолетов. На рассвете произвожу предполетный осмотр, сложный для меня в моральном отношении. Вся трудность заключалась в том, что, проверяя готовность самолета непосредственно перед выпуском его в бой, стараюсь не столкнуться лицом к лицу с летчиком. Мне известно: большинство летчиков считают, что женщина у самолета перед вылетом не к добру. И хоть я убеждена, что со временем это их суеверие исчезнет, пока вынуждена считаться с такими взглядами, чтобы не вызвать у летчика отрицательных эмоций перед вылетом...

 

* * *

 

К вечеру, когда аэродром затих, с радостью отмечаю хорошее настроение летчиков, довольных сегодняшними полетами. Они весело, гурьбой идут на ужин. Техникам же надо закончить тщательный послеполетный осмотр боевых машин, составить дефектные ведомости и к утру устранить неисправности, отремонтировать отдельные агрегаты, а на машинах, у которых подошел срок, выполнить и регламентные работы. Техника в полку в очень запущенном [53] состоянии, и работы, как говорится, невпроворот.

Надеюсь, что мои взаимоотношения с техниками будут хорошими, во всяком случае, у них нет такого странного суеверия насчет присутствия женщин, как у некоторых летчиков. Но дисциплина некоторых техников была иногда не на высоте. Как-то, подходя в темноте к группе техников, устранявших дефект на самолете, услышала, что свою речь они густо пересыпают бранью. Как женщине, мне хотелось пройти мимо, остаться незамеченной, но как их начальник, я не имела на это права. Они поняли, что я все слышала, и застыли в смущении. А потом виновато заговорили:

— Товарищ инженер, простите, больше это не повторится!

— Верю, — только и сказала я. — Что у вас случилось?

— Да вот... на зажигании барахлит, — сказал техник самолета.

Такой дефект мне приходилось устранять раньше, и я без труда рассказала, что нужно сделать. Через полчаса уже был слышен ровный, чистый звук двигателя, одинаково хорошо работавшего на всех режимах.

 

* * *

 

Люди все мы разные, ведь наши характеры, вкусы, взгляды, привычки формировались в неодинаковых условиях. Но всех нас объединяет одна общая и главная цель — борьба за свободу Родины и глубокое уважение к труду друг друга. Это и рождает те отношения, которые связывают нас в единый коллектив. А коллектив — это огромная сила. И я верю, что очень скоро мы ликвидируем все технические недостатки, имевшиеся в нашем полку. Ну и в воспитании людей коллектив играет огромную роль. Надо только твердо верить, что в человеке гораздо больше хорошего, чем это порой кажется. И стараться пробиться к его нравственной основе, к тому доброму, что заложено природой в каждом, но вовремя не открыто, не воспитано. Надо больше заботиться о людях, знать и учитывать их характер, настроение, а для этого — понимать и любить их.

Летчики и техники полка с глубочайшей любовью вспоминают своего комиссара Бориса Александровича Гаврилова. Подготовить морально человека к бою, снять с него чувство робости и страха перед опасностью, как это делал комиссар эскадрильи, в прошлом путиловский рабочий Гаврилов, не каждому удается. Он мог простой, задушевной беседой увлечь человека в мир романтики, вдохновить его на героический поступок, укрепить веру в собственные силы.

Очень важно в трудные моменты жизни умело подобрать и вовремя сказать самые нужные слова, те слова, которые облегчали бы жизнь, делали ее радостнее и светлее; а как важно вовремя протянуть человеку руку, помочь ему, поддержать дружеским участием. И нигде и никогда не было дружбы прочнее и чище, чем на фронте. Дружбы проверенной, боевой, самоотверженной.

 

* * *

 

Бои идут жестокие. Полк редеет с каждым днем. Техсостав испытывает ни с чем не сравнимое волнение за летчиков. Молодые, жизнерадостные, крепкие, с рассветом идут они тесной стайкой на аэродром, беззаботно размахивая планшетами, слышатся шутки Олейникова, ответный смех товарищей. [54]

А впереди — день непрерывных боев, и для кого-то из них, может быть, этот день станет последним в жизни. Но они идут, идут спокойно, как на обычные мирные полеты.

Кто-то из летчиков сорвал ветку сирени, понюхал, посмотрел на нее задумчиво. Должно быть, на минуту он вернулся к той жизни, когда мог наслаждаться жарким летом и цветами. Сейчас, правда, тоже стоит жаркое лето и занимается уже жаркий день, но ждут в нем летчика не цветы, а смертельные схватки. И ему сейчас необходим надежный самолет и безотказные пулеметы... Летчик оставляет ветку на крыле и садится в кабину.

Только бы он вернулся — думаю я. Только бы все они вернулись! Как горько терять друзей, вылетающих в бой! Но еще горше воспринимается гибель от нелепого случая, такого, например, который произошел у нас на днях.

 

* * *

 

Командование решило направить Рачкована, как талантливого, незаурядного авиационного специалиста, на учебу в академию. Грустно было расставаться с боевым другом, скромным тружеником, большим мастером своего дела, так необходимого в боевой работе.

Грусть эта переплеталась и с тревогой за здоровье моего заместителя по спецоборудованию инженер-капитана Теплицкого: он улетал в Москву в госпиталь на операцию.

В серый дождливый день Ли-2 оторвался от взлетной полосы нашего аэродрома и сразу растворился в мутном небе. А вскоре пришла страшная весть: в районе Кременецкой гряды самолет низкой облачностью был прижат к горам.

Летчик решил пройти между складками гор, но зацепился за сосну. Самолет разрушился и упал. Члены экипажа и почти все пассажиры погибли. Остались в живых только известный летчик Дмитрий Глинка со своим ведомым. Их спасла случайность: они расположились в кормовом отсеке, где обычно лежат чехлы, и уснули. При ударе о сосну хвостовая часть самолета отломилась и отлетела в сторону вместе с находящимися в ней летчиками. Кроны деревьев смягчили удар — Глинка и его напарник отделались сотрясением мозга.

 

* * *

 

Сегодня первый день, когда не надо спешить с работой. Мы закончили подготовку машин к завтрашнему перелету на новый аэродром.

Неожиданно у меня оказалось немного свободного времени, и я решила посмотреть румынский город Сату-Маре. Это километров тридцать от нашего аэродрома. Еду на попутной машине по проселочной дороге. По обе стороны ее мелькают хутора и деревни, узкие полоски земли с ярко-зелеными всходами кукурузы, на лугах пасутся стада овец и пестрых, маленьких, ниже обычных, коров. Даже сидя в машине, ощущаю аромат цветущих трав. Так хочется подольше дышать этим мирным воздухом! Не верится, что всего лишь несколько дней тому назад здесь были бои.

В городе тоже совсем мирная жизнь: война не коснулась Сату-Маре. На перекрестках стоят фаэтоны, украшенные фонарями, вокруг большие и маленькие, похожие на ларьки, магазины, возле них снуют в низеньких шляпах, клетчатых костюмах с жилетками хозяева, заманивая покупателей. Залитые солнцем улицы полны народу. Одеты [55] люди небогато: домотканая одежда, а на ногах туфли из холста — за кожаную обувь взимается налог. Одноэтажные дома, мощенные булыжником улицы говорят о чем-то старом, уходящем. Да, не роскошно жилось народу при короле.

Прохожу мимо магазина, в витрине которого выставлены различные дамские вещицы. Я совсем отвыкла от всего подобного за годы войны, но женское любопытство сильнее меня, и я все-таки переступаю порог.

В глаза бросается белая фетровая шляпка с трогательным букетиком бархатных подснежников. К этим цветам я неравнодушна, даже вот и на шляпе они привлекли мое внимание.

Мгновенно уловив направление моего взгляда, хозяин резво подскочил к шляпке — и вот она уже у меня в руках. Шляпка мне не нужна, но заискивающий взгляд хозяина и его угодливое лопотание вынуждают меня расплатиться и побыстрее выйти отсюда. Смущенная глупым приобретением, я двинулась дальше. Если бы могла предвидеть, какую важную роль сыграет эта шляпа, не сердилась бы так на себя тогда.

 

* * *

 

Получили приказ перебазироваться. Ранним утром как-то необычно настороженно эскадрилья за эскадрильей поднимается с аэродрома и уходит на малой высоте на северо-запад, скрываясь за первой же возвышенностью. Динамик на командном пункте молчит: в воздухе разговоры по радио запрещены, перелет на новый аэродром должен быть скрытным для противника.

Мы — инженерно-технический состав — места нового базирования полка не знаем, да это и не обязательно. Мне известно, что передовая команда техников прибыла на место с рассветом, значит, машины будут под присмотром.

Наш новый аэродром — на львовском направлении. Это обыкновенное поле, на котором нет никаких примет присутствия авиации. Самолеты стоят на опушке леса и тщательно замаскированы; аэродромных сооружений нет, даже командный пункт полка оборудован в лесу под землей, а столовая летного состава устроена меж березок, искусно притянутых друг к другу вершинами так, что получился невидимый сверху шатер.

Тишина. Это — первый признак готовящегося наступления. На рассвете внезапно, будто обвал, грохнула артиллерия. Различим был лишь первый залп, потом полчаса стоял непрерывный гул — и снова тишина. Так 13 июля началось наше наступление на львовском направлении.

— Пошли, — говорит командир полка.

Я подумала, что это относится к пролетающим над нами бомбардировщикам, и подняла к небу глаза.

— На земле пошли, — догадавшись о моем заблуждении, разъясняет Оборин. — После артподготовки идет на прорыв пехота, а за ней — танки. Вот мы сейчас здесь спокойно стоим, а там пехота дерется за первую траншею...

Наши летчики поднимаются на поддержку войск.

Хочется узнать, как продвигаются вперед наземные части, но мы от них далеко. Около полудня вдруг снова грохнула артиллерия, точно так же, как и на рассвете.

— Плохо... — говорит командир. — Первая атака захлебнулась... Повторная артподготовка. [56]

Первую полосу обороны противника не удавалось прорвать до тех пор, пока на это направление не была брошена почти вся авиация фронта. Над нашим аэродромом пошли сотни бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей прикрытия. Их удар был настолько мощным, стремительным, что наши танки сразу же прорвали первую полосу обороны противника и устремились на Львов, в обход фашистской группировки наземных войск под Бродами.

Две недели продолжалась эта жестокая битва. И вот наша авиация имеет абсолютное господство в воздухе, а танковые и пехотные войска, сломив сопротивление фашистов, окружили бродскую группировку противника, освободили 27 июля Львов.

 

* * *

 

Мы оставляем наш полевой аэродром, именуемый по названию близлежащей деревни Краснополье, и двигаемся дальше на запад. В душе радостное чувство одержанной большой победы.

Хоть мы и недолго пробыли на этом аэродроме, да и аэродром-то грунтовой, никудышный, а улетать отсюда жаль. Всем нам жаль расставаться с батальоном аэродромного обслуживания. Давно так о нас никто не заботился, как работники этого БАО.

Командир БАО майор Новиков прекрасно организовал обеспечение полка. Его энергичные начтехи успевали в любой срок доставать нужные нам запчасти. Ни в чем у нас тут не было недостатка. А самые предприимчивые начтехи из других БАО бегали к ним перенимать опыт и изо всех сил пытались раскрыть их секреты.

А весь секрет был в том, что майор Новиков — бывший летчик. Списанный по ранению, он не смог расстаться с авиацией и теперь вот служит в БАО. Вся его душа по-прежнему отдана авиации, и на любую должность он назначает людей, так же ей преданных. Отсюда и успех всякого дела.

Мы встречали повсюду доброе, хорошее отношение и предупредительность: и у стартеров — двух пожилых солдат, стоящих посменно, как часовые, у посадочного «Т», и у приветливых красивых официанток нашей «березовой столовой», и у всех других работников БАО.

— Просто как в санатории побывали, — говорили техники и инженеры. — Как бы наших снабженцев перевоспитать? Не жизнь была бы — малина.

 

* * *

 

Наши войска форсируют реку Сан. Фашисты на противоположном берегу яростно огрызаются. Чтобы обеспечить советским частям расширение плацдарма, наша авиация стремится подавить вражеские огневые точки и пехоту. Истребители прикрывают штурмовиков и бомбардировщиков, защищая их от «мессершмиттов»; прикрывают они и переправу, по которой на плацдарм продолжают поступать войска.

С замиранием сердца провожаю взглядом последние самолеты. Весь полк ушел в воздух на прикрытие штурмовиков. На стоянке стало пусто и необычно тихо.

— Как все-таки трудно ждать, — сказала, ни к кому не обращаясь.

— Тоскливо, товарищ инженер, — отозвался техник звена Бондарев. — После взлета всегда не по себе. Уж и война скоро кончится, а все никак к этому не привыкну.

— Это к хорошему легко привыкают, [57] — говорю я. — А к войне, к смерти привыкнуть невозможно.

На командном пункте около динамика уже собрались инженеры и офицеры штаба.

Полк подходил к переднему краю, и Оборин перестраивал боевой порядок:

— Егоров, оттянись... вот так, хорошо. А ты, Шаруев, набери высоту да отойди чуть подальше, в сторону солнца.

Группа Шаруева взмывает вверх.

Командир полка распоряжается с таким спокойствием в голосе, что кажется, готовится не к схватке, а к показу боевого порядка полка.

Я представляю, как уверенный и серьезный комэск Егоров чуть отстает, а сухощавый, веселый, с соломенного цвета вьющейся шевелюрой Шаруев поднимается со своей группой прикрытия над ударной группой.

— Командир! Справа «мессеры», две группы! — с напряжением, скороговоркой сообщает Шаруев. — На нашей высоте.

— Вижу. Держи над собой пару, — спокойно командует Оборин.

— Понял, — отвечает Шаруев и распоряжается: — Саня, набери своей парой еще пятьсот метров.

— Выполняю, — отвечает Саня Шелестюк, всегда улыбающийся, крепко сложенный молодой летчик.

— За мной! Тихо, тихо, — слышится предупреждающий голос командира, и вдруг — неожиданно громко: — Разворот! За мной в атаку! Бей гадов!

С полминуты тишина.

— Вот так! Два горят. Егоров, атакуй вторую группу... — Шаруев, повнимательней, приготовься к атаке.

— Еще группа «мессеров» справа, — докладывает Шаруев.

— Атакуй на подходе! — приказывает командир.

— За мной! Смотри — выше четверка.

Голоса смешиваются, и не всегда узнаешь, кто говорит.

— Атакуй! Отверни вправо!

— «Мессер» в хвосте! Круче разворот! С набором. Вот так! Еще один горит.

— Не теряйте высоты! Кузя, атакуй!

Кузя — это командир звена Кузьмин, двадцатилетний, со смуглым, как у цыгана, лицом и худощавой, еще не оформившейся, мальчишеской фигурой.

— Тяжело им там... Командир уже на открытый текст перешел, — нарушив молчание, говорит начальник штаба.

— Бей гадов! — звучит опять в динамике. — Егоров, прикрой, атакую. Прыгай, прыгай, горишь! Тебе говорят — прыгай!

Наступает пауза, чуть слышно шипит динамик. Ко мне обращается мой заместитель:

— Товарищ старший инженер, у них горючее на исходе, — он показывает на часы.

Я говорю начальнику штаба:

— Прошу вас, позвоните в дивизию, пусть высылают замену, у наших топливо кончается.

Начальник штаба лишь косо посмотрел и ничего не ответил, все предельно раздражены.

— Домой не пора? — все-таки спрашивает он у Оборина.

— Еще немного, — слышится ответ в динамике. — Штурмовики заканчивают работу.

— Егоров, атакуй тех, что на подходе слева. Кузька, прикрой атаку! Ага, не выдержали! Уходят! Погоней не увлекаться! Пристраивайтесь! [58]

— Ну, кажется, всё... идут домой, — говорит начальник штаба. — Кого-то потеряли...

— Да вы что? — с возмущением говорю я.

— А вы что, не слышали команды прыгать?

Со слезами на глазах ушла с командного пункта в сторону стоянки самолетов, к техникам.

Ко мне обращены их взгляды. Бондарев с тревогой говорит:

— Товарищ инженер, самолетов еще не слышно, а горючего у них осталось кот наплакал...

— Идут уже домой, — глухо отвечаю я.

— Идут! Идут! — раздалось сразу несколько голосов.

Каждый, затаив дыхание, ожидает свою машину. Самолеты садятся один за другим, и техники бегут к стоянкам, чтобы встретить своего командира.

Вот уже сели все, а на поле, растерянный, остался один техник Хайдар Булатов. Он стоит еще несколько минут, всматриваясь в горизонт, и вдруг, оглянувшись по сторонам, срывается с места и бежит вдоль стоянки к ведомому его командира, молоденькому летчику.

— Где мой командир? — спрашивает Булатов.

Летчик, опустив глаза в землю, молчит.

— Где мой командир? — повторяет Булатов.

Летчик смотрит в глаза технику и как-то виновато отвечает:

— Бой был... Атаки со всех сторон, а мы к штурмовикам привязаны. Капитан сбил одного, начал разворачиваться, и тут один «мессер» по мне промахнулся, а второй успел дать очередь по капитану. Загорелся он, кричу: «Прыгай, прыгай!», а он ничего... Так и врезался.

Булатов несколько мгновений стоит молча и вдруг кричит:

— Пойду в пехоту, сам буду бить фашистов! Узнают, сволочи, Хайдара! — И грозит кулаками в сторону фронта.

Я подошла к технику и, чтобы вывести его из отчаяния, приказала:

— Быстрее на помощь третьей эскадрилье, через тридцать минут вылет!

Булатов с болью в глазах посмотрел на меня и вымолвил:

— Жаль мне капитана, ох как жаль! Такого человека убили гады...

— А вы думаете, мне не жаль? Но самолеты к вылету готовить надо срочно.

У летчиков — другой разговор. Они собрались около командира эскадрильи и ведут разбор, выясняют причину гибели капитана.

— ...Все виноваты, и я и вы одинаково, — заканчивает Егоров. — Никто не видел, когда его атаковали «мессершмитты», и он их просмотрел, потому что сам атаковал.

Егоров зло бросает недокуренную цигарку и уже требовательно, тоном приказа, говорит:

— Смотреть друг за другом! Не отрываться от ведущего! Боевой порядок в два эшелона, в ударной группе — ведущий я, звено прикрытия поведет Матвей Пистунович. Если не будет «мессершмиттов», штурмовать по моей команде. Ясно? — И, взглянув на часы, распорядился: — По самолетам!

 

* * *

 

Сегодня у меня состоялся крупный разговор с заместителем старшего инженера дивизии. Он приехал во время замены маслорадиатора на самолете номер 29. Весь экипаж во главе с летчиком спешил [59] закончить ремонт до очередного вылета. Рядом с самолетом лежал старый маслорадиатор, пробитый осколком зенитного снаряда.

— А каков был температурный режим двигателя? — спросила я летчика.

— Сначала стрелка прибора дошла до упора, а когда я начал посадку, стала резко падать, — ответил молодой летчик, глядя на меня и ожидая моего решения.

— Ваше счастье, что масла хватило до начала планирования. Нужно менять двигатель, — сказала я.

— Спасибо, товарищ инженер, — обрадовался летчик. — Я же говорил, что мотор работал на пределе.

— Вы правы, еще минута — и двигатель заклинило бы, — подтвердила я.

Это мое заключение услышал заместитель старшего инженера дивизии и, подойдя к нам, наигранно-начальническим тоном спросил:

— А в чем, собственно говоря, дело?

— Нужно менять двигатель, — ответила я.

— Надо хорошо проверить, а потом принимать решение, — возразил он и приказал технику: — А ну-ка, проверните винт.

Когда техник провернул винт, инженер насмешливо посмотрел в мою сторону и тоном, не терпящим возражений, заключил:

— Мотор не менять, смените радиатор и, собственно говоря, этого достаточно.

— Заменить двигатель — мое решение, и никто его не отменит, — возразила я.

— Как это так? Я, собственно говоря, хотя и в одном с вами звании, но являюсь заместителем старшего инженера дивизии.

— Товарищ инженер-майор, как вас понимать? — недоумевая, обратился к нему летчик. — Этот мотор туда, может, и отвезет меня, но обратно уж точно не привезет. Потеряем и мотор, и самолет.

— Я, собственно говоря, не с вами разговариваю, вы-то здесь при чем? — резко оборвал инженер летчика и, повернувшись ко мне, сказал тоном выговора: — Вот ваши сентиментальности к чему приводят, к подрыву дисциплины. А я, собственно говоря, обо всем доложу старшему инженеру дивизии, — заявил он и вскоре уехал.

— К рассвету новый мотор должен быть установлен и опробован, — распорядилась я.

Ночью на стоянке, прикрывшись брезентом, работали с фонариками техники и механики.

Светает. На востоке занялась заря ясного утра. Я подошла к командному пункту доложить командиру полка о готовности самолетов.

— Доброе утро, товарищ инженер! Сколько у нас на сегодня исправных? — с доброй улыбкой встречает меня командир.

— Хорошего дня, товарищ командир! Все самолеты исправны, лишь один требует облета и обкатки, — отвечаю я.

— Это тот, на котором меняли двигатель?

— Да, двадцать девятая машина.

— А вы молодец, так и надо. Приехал, ничего не сделал, а наговорил столько, что будто если б не он, то вчера и фронт бы не наступал. — И, понизив голос, серьезно: — А мотор обязательно надо было менять? Вы не ошиблись?

— Да, мотор требовал переборки, его нельзя было оставлять на самолете, и в правильности своего решения я не сомневаюсь. [60]

— Старший инженер дивизии приказал определить годность снятого мотора специальной комиссии. Этот «собственно говоря», видимо, доложил о случившемся особо. Вы ему не нагрубили тогда? Старшему инженеру дивизии я сказал, что грубить вы вообще не умеете.

— Не заискивала. Был деловой разговор, по-деловому и разговаривали, — ответила я откровенно.

 

* * *

 

Моторы «Алиссон» нам приносили много забот. Не случайно сами американцы не летают на «Аэрокобрах», а делают их лишь для внешнего рынка. «Алиссон» капризен в эксплуатации — особенные затруднения мы испытывали с маслом. Нужной марки масло доставляли не всегда. А требовалось оно абсолютно чистое и с высокой вязкостью. И вот на днях, когда надо было сменить масло почти на всех самолетах, ко мне запыхавшись подбежал техник Ростомян и почти со слезами на глазах доложил:

— Товарищ инженер, что будем делать? На самолете надо масло менять, а менять нечем.

— Как это нечем, масло привезли на полную заправку полка.

— Не годится оно, очень грязное, с окалиной.

Не помня себя, бегу к маслозаправщику и пробую масло на зуб — хотя и примитивный способ, но верный. Окалина отвратительно скрипит на зубах. Что делать? Вывести полк истребителей из строя в разгар боев — преступление.

Ростомян видит мои переживания, старается как-то успокоить. Он говорит мне добрые слова, и от этого становится немного легче.

«Что же делать?» — лихорадочно соображаю я. Где же найти такой фильтр, чтобы можно было провести тонкую очистку? И тут меня осенило: шляпка! Моя шляпка, купленная в Румынии. Она из прекрасного фетра. Лучшего фильтра не придумаешь. Срываюсь с места и мчусь за шляпой. Она, смятая, лежит в вещевом мешке.

Вместе с Ростомяном мы сооружаем из шляпы фильтр и пробуем его надежность. Масло течет медленно, но зато оно чистое, пригодное для «Алиссона» с его, будь они неладны, серебряными подшипниками.

К рассвету масло заменили на всех самолетах, и довольные техники встречали летчиков привычными словами: «Самолет к вылету готов». Ну и я была довольна: дело сделано, и шляпка даром не пропала, сослужила добрую службу.

 

* * *

 

В начале августа перелетели в Польшу на аэродром Турбя, что в междуречье Сана и Вислы. Бетонированная взлетно-посадочная полоса, рулежные дорожки и капониры для самолетов остались целы; ангар противник успел взорвать.

— Прекрасный аэродром, — говорю командиру полка.

— Это с точки зрения инженера, — задумчиво ответил Оборин и с тревогой посмотрел на белые стены города Сандомира, возвышавшиеся на противоположном, высоком и крутом берегу Вислы. — Город в руках противника, и аэродром наш как на ладони, — пояснил он.

Как всегда, Оборин оказался прав. Однажды на рассвете мы вскочили от какого-то странного ощущения: земля вздрагивала от тяжелых толчков, сопровождавшихся грохотом. Что бы это могло быть? Ясно одно, что это не бомбежка, под бомбами каждый из нас был уже не раз. Тогда что же? [61]

На окраине находившейся возле аэродрома деревни, в которой жил летный и технический состав полка, поднималось зарево пожара. Сомнений не было — горели самолеты на стоянках, примыкавших к огородам, и хаты.

Изо всех сил бежим на аэродром, желая невозможного: чтобы наша скорость превышала скорость пролетающих над нашими головами снарядов, чтобы успеть спасти людей и самолеты.

На летном поле поднимались фонтаны земли, в воздухе стоял какой-то страшный, странный нарастающий шум, заканчивающийся взрывами на земле. Жуткая картина: разорванные тела техников, дежуривших на стоянках, горящие и взрывающиеся самолеты.

Кто-то крикнул:

— Артиллерия бьет!

Да, нас обстреливала дальнобойная артиллерия противника с противоположного, высокого, берега. Прав был Оборин, когда не очень-то радовался новому аэродрому.

Под такой обстрел мы попали впервые, и каждый из нас на себе почувствовал, как действует тяжелая дальнобойная фашистская артиллерия.

Бежали к стоянкам и думали, как помочь дежурившим там техникам, как спасти самолеты. А чем тут поможешь? Надо всем уезжать с аэродрома. Невдалеке стоит наша полуторка. Повернули к ней. Рядом со мной бежит Алексей Егоров.

«Бба-а-ах!» Снаряд разорвался совсем недалеко, даже уши заложило. Прыгаю в какую-то щель. Хоть от осколков убережет. А то и до полуторки не добежишь.

Щель для меня оказалась очень глубокой. Прыгнуть-то я прыгнула, а вот вылезти из нее, ни боже мой, никак не могла. Не виня ни щель, ни себя, я продолжала сидеть в ней безропотно и без огорчения. Наоборот, была рада, если вообще можно радоваться в такой обстановке. Рада тому, что, уехав отсюда, летчики, может быть, окажутся в меньшей опасности, чем я в этой отвратительной, точно мышеловка, щели. Предаваясь этим размышлениям, сидела я там уж и не знаю сколько времени. Мне показалось, что целую вечность.

Опять стук в землю, опять жужжание снаряда и взрыв.

И вдруг надо мной две протянутые руки.

Это был Алексей. Подбежав к машине и не увидя меня там, он понял, что я не смогла выбраться из щели.

Сколько надо иметь самообладания, мужества, сколько надо носить в своей душе красивого, ни с чем не сравнимого чувства товарищества, чтобы в такой страшный час броситься на выручку другу!

Снаряды, поднимая фонтаны земли, рвались вокруг. Казалось, что горит земля. Спасение мы видели только в полуторке, которая могла вывезти нас из сектора обстрела.

В один миг Алексей извлек меня из щели, и мы побежали догонять машину. Все ждали нас, и поэтому машина едва двигалась. Вскочили на ходу: я — на крыло, а Леша — в кузов. Полуторка рванула на всей скорости. А над нашими головами всё пролетали снаряд за снарядом...

Большинство самолетов полка были выведены из строя. Некоторые самолеты сгорели или же были настолько разрушены, что их нельзя было отремонтировать. Ну а все остальные, которые хоть как-то [62] можно было восстановить, надо было срочно вводить в строй.

 

* * *

 

На наш аэродром садится 9-я истребительная авиационная дивизия, тоже вооруженная «Аэрокобрами». Командир дивизии — полковник Покрышкин.

Узнаю, что прилетел и генерал Дзусов. Не помня себя от радости, мчусь в соседнюю землянку, оборудованную под КП 9-й дивизии.

Прошли годы, а мне все кажется, что Дзусов и поныне мой командир. Так глубоко в душу запало то, чему он меня учил. Учил примером своей могучей личности, высоким классом своего мышления, уровнем своего мастерства, размахом своей души.

Дзусова я привыкла видеть бодрым, энергичным, трудолюбивым. Для меня он был примером творческого, партийного отношения к делу, отеческой заботы о людях. Все свои силы он отдавал работе и не мыслил себя вне ее.

Особенно трогало меня его отношение к летчикам, то, как он учил их, растил.

Дзусов встретил меня очень приветливо, стал расспрашивать о жизни и службе. И вдруг говорит:

— А теперь познакомьтесь!

И я увидела, как он, с присущей ему добротой, с гордостью и радостью обнял вошедшего на КП полковника, на лице которого отражались решительность, энергия, воля, ум.

— Покрышкин, — услышала я.

Впервые я узнала об Александре Ивановиче Покрышкине еще на Кубани. Тогда там много было разговоров о новой тактике истребителей, о приемах воздушного боя, которые впервые, и очень успешно, применял летчик Покрышкин. А теперь он командир дивизии, дважды Герой Советского Союза. Стала известной и целая плеяда его учеников, тоже Героев, — Клубова, Речкалова, Голубева...

Сейчас, как было и на Кубани, мы соседи. Какое счастье ежедневно наблюдать героическую работу таких умелых и отважных летчиков!

 

* * *

 

Идут напряженные бои за расширение Сандомирского плацдарма. Наземные войска подошли к Опатуву, Сташуву. Противник подбрасывает резервы. Наши летчики с рассвета и до темноты в воздухе.

На штурмовке погиб Саня Шелестюк. В воздушном бою сбит Будаев, спокойный крепыш с постоянной улыбкой на лице. Возвращаясь в паре с Парепко с разведки, они встретили восемнадцать «фокке-вульфов»: фашисты шли с бомбами к району скопления наших танков. Будаев бросился в атаку, вынудил врага сбросить бомбы, не доходя до цели, но силы были неравны. Пара против восемнадцати...

Ночью ремонтируем самолеты. Осматриваю пробоину в крыле: зенитным снарядом поврежден лонжерон. Такой ремонт надо бы проводить на заводе, но сейчас дорог каждый самолет. Это понимают и техники, и механики. Всю ночь стучали молотками, клепали лонжерон, может быть, всего лишь для одного вылета. К рассвету самолет был готов. Потом я все время думала, что если бы не отремонтировали тогда этот самолет, то утром командиру полка Оборину не на чем было бы лететь в бой. Может, он остался бы жив...

Сегодня на рассвете к самолету подошел командир. Он был озабочен и как будто чем-то удручен. Перед вылетом, когда на нем уже были [63] застегнуты лямки парашюта, достал из кармана гимнастерки письмо к жене и передал технику:

— Отправьте сегодня же, — сказал и сел в кабину.

Через двадцать минут группа Оборина встретила истребители противника.

Оборин точно оценил обстановку, полагая, что «мессершмитты», с которыми они встретились, высланы для «расчистки» воздуха от наших истребителей — с минуты на минуту следует ожидать бомбардировки.

Оборин не ошибся. Скоро из динамика на командном пункте послышались короткие приказы ведущего — завязался воздушный бой.

— Егоров! Прикрой, атакую! — гремел голос Оборина.

С КП запрашивают по радио, нужна ли помощь.

— Никакой помощи не надо, сами справимся, не таких видали, — уверенно отвечает командир.

И снова в наушниках звучат команды и распоряжения.

— Еще одна группа подходит, — слышен доклад летчиков.

— Бей гадов! — кричит разгоряченный боем Оборин.

Через полчаса возвратились семь самолетов. Где восьмой и кого нет? Техники жадно ищут глазами свои самолеты. Нет машины командира.

Потом летчики рассказывали: командир полка повел в атаку ударную группу, а звену Егорова приказал прикрывать ее от «мессершмиттов». С первой атаки четверка Оборина сбила три двухмоторных «Хеншеля-129». Остальные бомбардировщики начали уходить, но командир решил преследовать противника. Егорову не удалось сдержать всю группу «мессершмиттов», часть их прорвалась к Оборину. Теперь он атаковал бомбардировщики и одновременно отражал атаки истребителей. Каждый — и сам командир и летчики его группы — дрался за двоих. Было сбито еще четыре фашистских самолета. Но в это время подошла новая группа.

Оборин повел свою четверку в атаку на подходящего противника. Патроны у них были на исходе, силы неравны: четверо против пятнадцати. И все же наши летчики сбили еще два самолета, но противник, не меняя курса, упорно шел к цели. Еще немного — и бомбардировщики будут над позициями наших танкистов.

Кто-то из летчиков сказал, что кончились патроны.

— Из боя не выходить, имитировать атаки, — приказывает командир, Он уже сбил два «мессершмитта», и у него тоже смолкли пушки — стрелять больше нечем. Тогда Оборин бросил свой самолет под строй бомбардировщиков и снизу пошел на головную вражескую машину. — За Родину!.. — услышали летчики последние слова командира.

Его истребитель врезался в желтое брюхо хищника. Оба самолета, объятые пламенем, сцепились намертво и падали так до самой земли.

Таран советского истребителя потряс фашистов. Не дойдя до цели, они разгрузились от бомб и повернули на запад.

Так погиб Оборин. Он спас жизнь танкистам ценою собственной жизни, совершив этот таран. В первом, еще при обороне Сталинграда, Оборин срезал плоскостью своей машины крыло «мессершмитта» и на поврежденном самолете дотянул до аэродрома. Второй его таран был последним.

Полк осиротел. Трудно было поверить, что среди нас нет Оборина, [64] которого все любили, как отца, как лучшего друга.

А война не останавливается, с аэродрома взлетают очередные группы истребителей, идут в бой, громят врага, повторяя последние слова командира: «За Родину!..»

Приехал командир дивизии.

— Принимай хозяйство и командуй, — приказал он командиру первой эскадрильи Кожевникову. Только вот жену придется перевести в другую часть: не полагается инженеру быть под начальством мужа.

— Есть, принять полк и командовать, только вместе с инженером, — ответил Кожевников. — Если придется, мы и в штрафной батальон пойдем вместе. Не маленькие мы, товарищ командир, воюем не за страх, а за совесть.

— Ну что ж, если за совесть, оставайтесь, — изменил свое решение комдив.

 

* * *

 

Бои на Сандомирском плацдарме то вспыхивают, то затихают: противник упорно стремится отбросить наши наземные войска обратно за Вислу. Наконец в начале октября передний край примолк. Наши летчики летают на разведку и обучают летчиков из нового пополнения, проводят учебные воздушные бои — совсем как в мирное время.

Но вот неожиданно для всех из учебного воздушного боя не вернулся молодой летчик. Это был скромный и отважный юноша. Он быстро вошел в строй и хорошо летал. Боевые опытные летчики сразу приняли его в свою семью и иначе как Витенька не называли. Небольшого роста, коренастый, с добрым, приветливым лицом и уравновешенным характером, он стал всеобщим любимцем.

И вот Витя погиб... Летчики рассказывали, как на их глазах его самолет внезапно пошел к земле. В чем дело? Что явилось причиной катастрофы?

На аэродром прилетел командир дивизии полковник Л. И. Горегляд. Сверля меня испытующим взглядом, сухо сказал:

— Доложите, товарищ инженер, ваши предположения о причине гибели летчика.

— Судя по тому, как падал самолет, катастрофа могла произойти или из-за потери сознания летчиком, или из-за неисправности материальной части. Но первое, по-моему, исключается.

— Я тоже так считаю. Если подтвердится неисправность материальной части, — пойдете в штрафбат, — резко закончил командир дивизии.

Как я ни ломала голову, не могла понять, в чем же дело. Я хорошо знала этот самолет, проверила его и перед полетом — все было в порядке. И все-таки он, неуправляемый, упал на землю и превратился в груду исковерканного металла. Случилось непоправимое. Направят меня в штрафной батальон или не направят — какое это имеет значение в сравнении с такой трагедией, как гибель летчика.

К месту происшествия выехала комиссия, которой предстояло выяснить причину катастрофы.

Вспаханное поле. Из села прибежали поляки. Незнакомая, но понятная речь. Взволнованные, они показывали нам место падения машины и наперебой рассказывали о замеченных подробностях.

Самолет врезался в землю. Откопали и извлекли исковерканные его части. С трудом, но все же удалось установить причину катастрофы: обрыв шатуна. Итак, причина [65] была в неисправности материальной части, но не по вине технического или летного состава: это был производственный дефект.

Мы похоронили Витю на месте, где упал самолет, и на его могиле установили погнутый воздушный винт.

 

* * *

 

На командном пункте жду, когда из боя возвратится командир полка. У меня к нему несколько неотложных дел по эксплуатации техники. Наконец самолеты приземлились, и Кожевников открывает дверь КП. Но к нему тут же подходит начальник штаба и докладывает:

— Товарищ командир, только что получена телеграмма командования: полку присвоено звание Ярославского, — он протягивает телеграмму. В ней написано: «За освобождение от немецких оккупантов города Ярослава на Сане и проявленный героизм 438-му истребительному авиационному полку присвоить наименование этого города и впредь именовать: Ярославский ордена Александра Невского истребительный авиационный полк».

Кожевников отдает приказание начальнику штаба:

— Стройте людей с выносом Боевого Знамени полка.

Не дожил, всего нескольких дней не дожил Оборин до этого славного события. А ведь это прежде всего его праздник: сколько сил он отдал, сколачивая полк, показывая летчикам личный пример храбрости, самоотверженности. Он не искал славы, она пришла сама, заслуженная, завоеванная в боях. Вот и на Сандомирском плацдарме полк снова внес немалую лепту в общее дело победы над врагом.

— Товарищ командир, полк по вашему приказанию построен, — доложил начальник штаба, входя на КП и чуть пригибаясь под низким потолком блиндажа.

На аэродром спустились сумерки. Полк стоял уставший, но торжественный. Настроение у всех было очень хорошее. Сегодня мы не потеряли ни одного летчика.

— Под Знамя, смирно! — подает команду Кожевников.

Взоры людей устремлены на боевую святыню полка. Знамя несет комэск Егоров. Он испытывает особую гордость: не каждому дано право пронести Знамя перед полком. Знаменосец останавливается на правом фланге. Командир полка зачитывает телеграмму командования и поздравляет личный состав. Заместитель командира полка по политчасти, человек уже немолодой, с сединой в волосах, открывает митинг. Он говорит о высокой чести, которой мы удостоились, о беспредельной преданности Родине личного состава, проявившего героизм при форсировании Сана и Вислы, о летчиках, погибших в этой операции. Он призывает, не жалея жизни, сражаться до полного уничтожения фашистского зверя.

Один за другим летчики и инженеры, техники и мотористы дают клятву отомстить за погибших товарищей, за страдания советских людей.

Егоров, приподняв Знамя, проходит перед строем. Красное шелковое полотнище трепещет на ветру, развеваются две широкие голубые орденские ленты.

Митинг закончился.

 

* * *

 

Из-за отсутствия скрытых аэродромов полк все еще вынужден базироваться на глазах у противника. С опаской посматривали мы на [66] стены Сандомира после первого артобстрела, догадываясь, что противник не упустит возможности еще и еще раз попытаться уничтожить аэродром. Мы постоянно испытывали неприятное чувство, что работаем под его прицелом. Линия фронта проходила в пяти — восьми километрах от аэродрома, и где-то в глубине обороны враг прятал свою дальнобойную артиллерию.

Прошло несколько относительно спокойных дней. И вот на рассвете опять вздрогнула земля и на аэродроме полыхнуло зарево пожаров.

— Самолеты горят! — закричал кто-то из техников, бросившись через огороды к стоянкам.

За ним бежали летчики и техники, пренебрегая опасностью, гонимые стремлением спасти самолеты.

Так мы во второй раз оказались под обстрелом орудий дальнобойной артиллерии. Где-то далеко как будто ударяет о землю тяжелый молот, и тут же слышится нарастающий шипящий звук приближающегося снаряда. Грохочут разрывы, свистят горячие стальные осколки, сыплется поднятая взрывом дымящаяся земля, вспыхивают самолеты.

— Вот зараза, — говорит кто-то из бегущих рядом, — бомбу, ту хоть видно, куда падает, а этот гад черт знает где разорвется.

Наконец добежали. То, что мы увидели, потрясло нас. Аэродром полыхает — горят самолеты. Много пострадавших людей. Очень тяжело переживаем гибель техников.

Каждый из нас понимал, что фашисты пристрелялись и теперь не оставят нас в покое, пока эту батарею не уничтожат. Надо менять аэродром. Нужно спешить и успеть все сделать до повторного налета. Одни тушили пожары, другие грузили на находящуюся в моем распоряжении машину огнеопасное авиационно-техническое имущество, чтобы увезти его с аэродрома. Весь день без передышки мы восстанавливали поврежденные самолеты: меняли двигатели, воздушные винты, ремонтировали плоскости, фюзеляжи.

— Товарищ инженер, вас просят прибыть на командный пункт, — доложил запыхавшийся посыльный.

Вылезаю из кабины самолета, на котором опробовала двигатель после ремонта, и, на ходу вытирая руки ветошью, спешу на командный пункт, где уже собрались летчики полка на оперативное совещание.

И вдруг... знакомый удар о землю. В одно мгновение все оказались в траншее. Снаряд за снарядом, визжа и воя, пролетает над нами. Вот на нас посыпалась земля: это снаряд угодил прямо в бровку траншеи. К счастью, разорвался он глубоко в земле, и мы не пострадали от его осколков. Наконец обстрел закончился. Надо срочно перелетать в более спокойное место.

Быстро осмотрев уцелевшие самолеты, стали выпускать их в воздух. Один за другим отрывались они от земли, не успевшей еще остыть от обстрела. На аэродроме догорали разбитые машины. Основная же часть самолетов была сильно повреждена и требовала ремонта.

Решаем: самолеты, подлежащие ремонту, и те, которые полностью вышли из строя, рассредоточить по окраине летного поля и получше замаскировать. Внимательно осматриваем каждый самолет, определяем объем работ на нем и намечаем сроки ввода его в строй.

Каждый самолет — участник боев и свидетель подвигов своего командира. [67] От его скорости, маневренности, от легкости в управлении нередко зависит успех летчика в бою. А сколько сил, труда вкладывают в них инженеры и техники!

Осматривая самолет, вспоминаю его прошлое, все его раны и победы. Вроде бы все они одинаковые стоят на поле и вместе с тем все разные: у каждого свой «характер», свой «нрав», каждый имеет свои особенности, так же, впрочем, как и люди.

И летчик, и техник привыкают к своему самолету, холят его и зовут как-то необыкновенно ласково: «Моя «соточка» летит», «Полечу на своей «семерочке»«. Когда же случалось, что в бою самолет погибал, а летчик спасался на парашюте, то долго они с техником не могли забыть свою «соточку» или «семерочку» и получив новую машину, не раз вспоминали: «Нет, «семерочка» в управлении была полегче» или «На «соточке» мотор лучше запускался». Тяжело переживали члены экипажа потерю своего самолета.

Помню, как придирчиво выбирал себе новый самолет комэск Кожевников, после того как его машина погибла на аэродроме под бомбами врага.

Было несколько самолетов, из которых он должен был выбрать один. Какой? Выбирали вместе. Пробовали работу двигателя, проверяли управление — все было хорошо в каждом самолете.

Мне хотелось уловить, как, по каким признакам летчик подбирает себе машину. Ведь она должна не только быть надежным оружием в его борьбе с врагом, но и принести ему военное счастье, успех.

Вглядываясь в ряд стоящих самолетов, я думала: какой из них будет верным другом в бою, не подведет летчика в самой сложной ситуации и, если надо, спасет ему жизнь? Молча стояла я на одном месте, не выдавая своего смятения, хотя внутренне металась от одного самолета к другому и искала ответа. Но все же я не считала себя вправе что-либо рекомендовать. Летчик должен выбрать и решить сам.

Кожевников остановил свой выбор на самолете под номером 38. С той минуты он стал нашим ближайшим другом и вошел в нашу жизнь как живое действующее лицо.

Изучив «график работы» дальнобойной фашистской артиллерии, мы стремились во что бы то ни стало успеть закончить ремонт до очередного обстрела и выпустить самолеты для перелета на другой аэродром. Это требовало большого напряжения душевных и физических сил. Работали днем и ночью.

С большой радостью мы смотрели вслед улетавшим восстановленным нами самолетам. Значительно раньше намеченного срока самолеты полка были восстановлены и благополучно перелетели на другой аэродром. Счастливой посадки желал им каждый из нас.

 

* * *

 

Накануне отъезда с аэродрома Турбя нам стало известно о судьбе полковника Кобликова. В воздушном бою он был сбит, попал в плен, а затем был зверски замучен и расстрелян как комиссар. До последней минуты своей жизни он оставался героем. Я слушала этот жуткий рассказ и мысленно видела перед собой голубой зал академии Жуковского, где мы вместе с Толей Кобликовым сдавали госэкзамены, и слышала его певучий голос. [68]

Вспомнила свою стажировку на Лазаревском аэродроме, внимание и заботу ко мне комиссара Кобликова.

 

* * *

 

В декабре мы возвращаемся на аэродром Турбя. Вспомнились те страшные дни, когда под обстрелом артиллерии мы готовили самолеты к вылету. Теперь здесь спокойно. Дальнобойная батарея наконец уничтожена. Трудно было разведчикам обнаружить ее с воздуха: противник на время обстрела подвозил ее на специальных платформах по железной дороге, а когда прекращал огонь, снова отвозил ее за несколько километров от линии фронта, тщательно маскируя. Дорого стоили нам эти обстрелы, но, к счастью, теперь с батареей покончено навсегда.

Конец войны

12 января 1945 года началось наше наступление с Сандомирского плацдарма, одна из крупнейших операций завершающего периода войны — Висло-Одерская, в ходе которой была освобождена вся Польша. С лиц не сходит радостная улыбка — все понимают, что через несколько дней мы наконец-то перешагнем германскую границу.

Подъем царил во всех готовившихся к наступлению войсках. Он ярко проявлялся и в нашей части. Чувство гордости и желание в предстоящих боях оправдать высокое звание гвардейцев переполняли наши сердца.

 

* * *

 

Как права русская пословица, говорящая о том, что гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется.

На аэродроме Жешув, к большой радости для себя, встречаю генерала Аквилянова. Оказалось, что он служит заместителем командира — главным инженером 4-го гвардейского бомбардировочного корпуса авиации дальнего действия.

Мы с удовольствием поговорили об академии, в которой вместе учились, о друзьях, но больше всего о нашей теперешней службе авиационных инженеров. И хотя самолеты у нас разные, общего в их эксплуатации в боевых условиях очень много. Я рассказала, как «воюю» с «кобрами». Аквилянов внимательно выслушал меня и дал ряд дельных советов. В его корпусе тоже американские самолеты, так что кое-какие тонкости их эксплуатации он мне раскрыл.

Опыт у него огромный. Огромен и объем работ, их важность и ответственность.

Достаточно сказать о переоборудовании самолета Б-25. Этот самолет применялся в ВВС США как ближний фронтовой бомбардировщик. Благодаря доработкам, значительная часть которых была выполнена силами инженерно-технического состава, самолет Б-25 стал высотным ночным дальним бомбардировщиком с взлетным весом до 18 тонн и дальностью до 5000 километров.

Большое количество дефектов американской техники чрезвычайно усложняло работу инженерно-технического состава, затрудняло обслуживание и подготовку самолетов к боевым вылетам. Кроме того, многие детали и узлы самолета были очень ненадежны в условиях низких температур. А ведь зима-то у нас суровая, да и летают дальние [69] бомбардировщики на высоте примерно 3000—5000 метров, где тоже не жарко. Сколько же по сути героических мер надо было принять инженерно-техническому составу авиации дальнего действия, чтобы и при температуре минус 50 градусов отдельные неморозостойкие системы Б-25 действовали безотказно!

Огромен моральный и физический износ инженерно-технического состава АДД. А ведь руководящий инженерный состав корпуса, дивизии, полка участвует не только в подготовке машин, но и в боевых вылетах, когда требуется уточнение и проверка в воздухе каких-либо инженерных решений.

Генерал Аквилянов рассказал, какую огромную работу проделали они для обеспечения боеготовности материальной части в условиях ночи, пурги, сильного ветра, весьма низких температур. Инженеры разработали и довели до летного состава указания, как проверять и обеспечивать работоспособность всех систем самолета при подходе к линии фронта, к цели и к аэродрому посадки. В первом таком, проверочном, полете на головном самолете летел сам генерал Аквилянов и по данным работы материальной части на этом самолете кодом передавал необходимые указания другим экипажам.

4-й корпус наносил мощные удары по стратегическим центрам фашистской Германии. Инженерно-технический состав корпуса проявил большое умение и завидную изобретательность в обеспечении этих полетов.

В марте 1944 года 4-й гвардейский БАК выполнял задания на предельный радиус действия, доставляя необходимые грузы, вооружение и боеприпасы партизанским соединениям ряда стран, в том числе Чехословакии и Югославии. Для этого были произведены не только особо тщательные инженерно-штурманские расчеты, но и инженерные испытания всех элементов боевого полета: набора высоты, горизонтального полета на различных по профилю маршрута высотах, снижение.

Так что инженерно-технический состав играл большую роль в обеспечении всех этих полетов — полетов не только на разгром врага, но и для оказания помощи друзьям.

Аквилянов же руководил всеми этими сложными инженерными работами и успешно внедрял в жизнь все, что могло приблизить нашу победу.

 

* * *

 

И вот последний аэродром в Польше — Енджеюв, на котором случайно чуть не произошла огромная катастрофа: противник авиационными бомбами заминировал взлетную полосу, стоянки самолетов и аэродромные постройки, подключив взрывную систему к сети телефонной связи. Линия связи была оставлена неповрежденной. Это и вызвало у связистов подозрение. Внимательно обследовали ее и нашли место подсоединения. Если бы не бдительность связистов, то стоило бы лишь подключить аппарат к сети связи — и все взлетело бы на воздух.

Наши войска стремительно наступают — подходят к границе фашистской Германии, а летчики уже своими глазами видели красные черепичные крыши в немецких деревнях.

В январе наши войска вышли на реку Одер, а вскоре захватили на ее западном берегу ряд важных плацдармов. С выходом советских [70] войск на Одер и захватом плацдармов завершилась одна из блестящих операций Великой Отечественной войны. Создались благоприятные предпосылки для овладения Берлином и наступления в глубину Германии. Во всем этом большую помощь наступающим войскам оказали наши герои-летчики.

 

* * *

 

Наконец и у нас, инженерно-технического состава, праздничное настроение: предстоит переезд через границу Германии. Сколько же страданий пришлось испытать, пока мы увидели небольшой невзрачный столб с прикрепленным к нему указателем «Германия»... Мне казалось, что граница будет обозначена как-то очень значительно и впечатляюще: столько мыслей и ожиданий было связано с этим долгожданным рубежом. А тут — обычный столб, каких много на дорогах войны. Однако смысл и значение этого указателя конечно же не обычные. Сколько миллионов солдат и офицеров мечтало дойти до него! И сколько не дошло. А мы здесь, и нас переполняют радость и гордость близкой победы и за себя, и за миллионы погибших, не дождавшихся этого часа.

Самолеты перелетели в Германию и сели на площадку близ Альт-Розенберга. Группа техсостава перебазировалась туда на полуторке.

Когда мы пересекали границу, в кузове машины началось истинное ликование: техники пели, прыгали, подбрасывали вверх свои шапки и необыкновенно счастливыми голосами кричали «Ура!».

Самолеты рассредоточены в чистом поле, примыкающем к лесу. Никаких аэродромных сооружений нет. Все вокруг голр, пусто. Выпал небольшой снег — холодно и сыро.

— Паршивая зима тут, братцы, — говорит Заздравных.

— Ну известно, дома-то всё лучше, даже сибирские морозы, — смеясь, отвечает ему Хайдар Булатов.

Недалеко от аэродрома расположена деревня Альт-Розенберг, а за ней — летний и зимний дворцы Розенбергов. Дворцы и дома пустые: их обитатели, опасаясь расплаты за зверства гитлеровцев в Польше, на Украине и в Белоруссии, бросив все, куда-то исчезли.

 

* * *

 

Кончились запчасти. Самолеты один за другим выходят из строя, а восстанавливать их нечем. Решила обратиться за помощью к инженеру соседней части. Ехать предстояло к самому переднему краю фронта.

По узкой дороге на полной скорости колонна за колонной шли к фронту советские танки. Наша машина, прижимаемая ими к самой обочине, каким-то чудом осталась цела. У меня не раз сердце замирало: как бы не раздавили нас эти стальные громадины. Но механики-водители — народ опытный, и все обошлось благополучно. Наконец добрались до аэродрома. С трудом нахожу инженера. Он делится со мной запчастями. Так поступаем все мы, инженеры. Делимся друг с другом порой последним, но всегда выручаем. Великое дело — взаимовыручка.

Выезжаем в обратный путь. Небо к ночи прояснилось, и движение по дорогам стало опасным. Поэтому мы непрерывно наблюдаем за воздухом, а наш водитель выжимает из полуторки все, что может. Вдруг пулеметные трассы, подобно огненным стрелам, пронзили темноту ночи. По машине бил низко пролетевший бомбардировщик. Техники, находящиеся в кузове полуторки, застучали [71] по кабине, предупреждая об опасности.

Взвизгнули тормоза, машина резко остановилась, и все бросились в снежное поле. Пули, противно свистя, брызгали вспоротым снегом. Отбежав метров на пятнадцать, вдруг вспоминаю, что в кабине остались так необходимые нам приборы и запчасти. Поворачиваюсь и со всех ног бегу обратно к машине. Опять над ней с грохотом промелькнул фашистский самолет. Ну что пристал, что его так привлекает? Оказывается, наш шофер забыл выключить фары, и этот слабый свет служит для фашиста хорошим ориентиром. Быстро выключаю свет, и стрельба прекращается. Фашист пробил кузов и верх кабины. К счастью, мотор цел.

 

* * *

 

13 февраля перелетели на новое место. Это огромный базовый аэродром фашистской авиации. Все аэродромные здания и соседний городок Бриг целы, фашисты не успели уничтожить даже свои самолеты. Наши техники, смеясь, говорят:

— Фрицы нас ждали, как гостей!

На дальних стоянках около тридцати исправных, но с пустыми баками «юнкерсов», в ангарах «мессершмитты», на складах — запасы нового инструмента.

Ни в городе, ни в его окрестностях наших войск не было. Передовые отряды танковой армии, не останавливаясь, ушли вперед, а пехота еще не подошла сюда.

По-прежнему в занимаемых нами городах и деревнях нет жителей: напуганные геббельсовской пропагандой, немцы боятся расплаты.

Распутица приковала авиацию к бетонированным аэродромам. На третий день после нашего перебазирования на аэродром Бриг сюда прилетело еще несколько полков истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Тесновато, но ничего не поделаешь.

Наши войска быстро продвигаются на запад; Одер форсирован во всей полосе фронта. Бреслау окружен. Гитлер приказал своим солдатам драться в окружении до последнего.

Противник сосредоточил против нас сильнейшую группировку истребителей. Летчики ведут с ними напряженные бои.

Аэродром Бриг для инженерно-технического обеспечения, пожалуй, самый удобный из всех, на которых приходилось базироваться. Здесь нам представился случай показать американцам свою техническую культуру.

22 марта майор Кожевников вылетел на облет самолета после замены магнето. Над линией фронта, которая проходила в восьми километрах от аэродрома, летчик заметил четырехмоторный бомбардировщик. Однако ни экипаж бомбардировщика, ни наш летчик сразу не распознали принадлежность встретившихся самолетов, и, когда наш истребитель приблизился к бомбардировщику, бортовые стрелки открыли по нему огонь. Наш летчик решил, что перед ним враг. Он сманеврировал и атакой сверху в крутом пикировании дал по бомбардировщику прицельную очередь из пушек и пулеметов. Однако, приблизившись вплотную к бомбардировщику, он заметил на его крыле опознавательный знак американских ВВС, а американцы на борту «Аэрокобры» увидели звездочку и немедленно подали сигнал «Я свой».

Каково же было наше изумление, когда вслед за истребителем на наш аэродром села американская [72] «Летающая крепость»! Как выяснилось, экипаж «Боинга» Б-17 № 446642 потерял ориентировку при возвращении с боевого задания. Они летели от Берлина к месту своего базирования в Италию, и горючего у них оставалось не более чем на три-четыре минуты полета.

На аэродроме произошла интересная и волнующая встреча союзников. Одиннадцать членов экипажа во главе с командиром корабля капитаном Форстом с интересом и удивлением отнеслись к тому, что наши летчики летают на их «кобрах». Они рассказали, что их летчики на «Аэрокобрах» не летают из-за производственных дефектов, нередких на этих самолетах (в частности, из-за обрыва шатуна), и что производят их только для продажи. Вот уж поистине: на тебе, боже, что самим не тоже. Мы никогда не сможем забыть, как погиб из-за этого злосчастного шатуна наш молодой летчик Витя.

«Боинг» требовал ремонта. К утру повреждения были ликвидированы, да так здорово, что, только внимательно присмотревшись, можно было заметить латки. Американцы говорили, что если бы они сами не видели, то никогда не поверили бы, что русские могут так первоклассно работать. В их памяти еще было свежо то время, когда американские инженеры приезжали на наши заводы в качестве инструкторов, и вдруг они стали свидетелями того, как в трудных и необычных полевых условиях, ночью, русские ремонтируют их самолеты, проявляя при этом высокую техническую культуру.

Капитан Форст — очень высокий молодой человек, с ясным и добродушным лицом. Широко шагая по аэродрому, он весело приветствовал всех идущих ему навстречу. Осмотрев самолет, он выразил свой восторг по поводу выполненной за ночь работы и пошутил, что теперь самолет стал еще лучше, чем до ремонта.

Он опробовал «Боинг» в воздухе и после дозаправки улетел на базу, сказав, что часть своего сердца он оставляет с русскими авиаторами, которых увидел впервые и которых никогда не забудет.

 

* * *

 

Группа фашистских асов, брошенная против 7-го корпуса, все редеет: наши летчики ежедневно сбивают больше десятка «мессершмиттов». Советская авиация завоевала полное господство в воздухе.

И вот наши летчики над Берлином. Из репродуктора на командном пункте слышен торжествующий голос комэска Алексея Егорова:

— Под нами Берлин!

— Ура! Ура! — подхватывают летчики его группы.

— Ура-а-а! — вторят летчикам собравшиеся у репродуктора.

Я выбежала из КП на стоянку и во весь голос объявила:

— Товарищи! Наши летчики сейчас над Берлином! Самолеты, которые подготовили мы с вами, сейчас над столицей фашистской Германии!

— Ура-а-а! — не удержались все, кто находился на стоянке.

— Можно сказать, дошли наконец, — сказал Васильев.

— Еще две, от силы три перебазировки — и конец! — поддержал Кузин.

— Гитлер говорил, что последний батальон он сам поведет в атаку. Значит, скоро Гитлеру капут, — сказал Бабаян.

— Смелости не хватит в атаку пойти, — говорит Истомин. [73]

— Летят! Летят!

Все бросились встречать товарищей. Летчики, возбужденные боем, вылезают из кабин. Техники помогают им снять парашюты. Все окружают Егорова.

— Рассказывайте скорее! Ну что там? — прошу Егорова.

— Как это логово выглядит, товарищ капитан? — спрашивает Заздравных.

— Большой город, но какой-то серый, невеселый... Как будто расплаты ждет...

— Да-а... Расплаты ему есть за что ожидать, — говорит задумчиво Петухов. — Да ведь мы же не мстить им сюда пришли. А уж тем более жителям.

Перед моими глазами, как живые, встали погибшие летчики и техники. Конечно, мстить немецкому народу за их гибель мы не будем, ну а фашисты от расплаты не уйдут.

— Не знаю, какую казнь надо придумать Гитлеру за все его дела, — сказал Коля Заздравных.

Он пришел в полк после госпиталя. А до ранения был командиром отделения разведчиков в пехотном полку; ночами, выходя на задание, он видел те деревни и города, где хозяйничали фашисты. Много километров от Клина до Ржева он исползал в тылу гитлеровцев, брал «языков» и проводил их живыми через передний край.

Однажды, это было под Ржевом, он возвращался из разведки и, прикрывая товарищей, которые тащили «языка», уже на нейтральной полосе попал под пулеметный огонь и был тяжело ранен. Но друзей выручил. А вот теперь служит у нас. Хороший техник, надежный товарищ.

— Интересно, сдадут ли фашисты город или будут обороняться? — спрашивает Васильев.

— Вот этого я не знаю, — с улыбкой отвечает Егоров.

— А какие там дома? — интересуется Саша Виноградов.

— Обыкновенные, только мрачные очень.

— А рейхстаг видели?

— Кто его знает, может, и видел, как его распознаешь среди домов? Если бы знал, где он стоит, получше бы разглядел, — поясняет Егоров. — Кончится война, тогда посмотрим!

А я опять вспоминаю погибших. «Разве не хотели бы посмотреть Берлин те, кто сложил голову по пути к нему?» — думаю я с грустью.

Внешне суровый, но чуткий, Егоров оставил техников и подошел ко мне.

— Что вы загрустили, Тамара Богдановна? — спросил он.

Мы медленно пошли в направлении КП.

— Думаю о тех, кому не доведется увидеть столицу врага. Сколько наших ребят погибло!.. Не могу я себе, Алексей, представить, что их нет, совсем нет.

— А вы думаете, мы все дойдем?

— Очень хочу, чтобы все! Зачем такой жестокий вопрос?

— До Берлина еще одна наступательная операция, а она будет такой, что и представить трудно. Конечно, обидно будет не дожить до победы, теперь уже такой близкой. Ничего бы я, кажется, не пожалел, лишь бы увидеть победу.

— Доживем, обязательно доживем, Леша!

 

* * *

 

Радостны для меня дни, когда к нам на аэродром прилетает инженер-майор Даниловцев. Это один из тех людей, за встречу с которым остаешься благодарным судьбе.

Сергея Даниловцева я знаю еще по совместной учебе в академии. [74]

Высокий, стройный, быстрый в движениях, всегда бодрый, энергичный. Лицо его часто освещается приветливой улыбкой, а умные и лукавые глаза полны задора и веселья. Все оживает рядом с ним. Он просто излучает оптимизм и доброжелательность.

Он служит в отделе эксплуатации инженерной службы 2 ВА на такой же должности, на какой была и я в 5-й воздушной армии. Но он еще и летчик!

Мне доставляет огромную радость наблюдать за тем, как, прилетев на аэродром, он отлично садится, уверенно заруливает на стоянку и своими огромными шагами быстро приближается к моим «кобрам». Я жду его с нетерпением. Он для меня — неиссякаемый источник важнейшей и интереснейшей инженерной информации. Я поражаюсь широте его знаний, его энергии, трудолюбию и настойчивости. Кажется, нет такого дела, с которым бы он не справился. Невозможно забыть, что сумел он сделать зимой 1943/44 года.

Он служил тогда инженером по полевому ремонту в 321-й бомбардировочной авиационной дивизии, вооруженной самолетами-штурмовиками типа А-20 «Бостон».

Командование ВВС приняло смелое и необходимое тогда решение — переоборудовать эти самолеты во фронтовые бомбардировщики.

На каждом самолете (а в дивизии их было около сотни) нужно было соорудить кабину штурмана-бомбардира со всеми необходимыми приборами и оборудованием. Бомбовую нагрузку нужно было увеличить более чем вдвое. А чтобы защитить заднюю полусферу самолета от огня истребителей противника — смонтировать турельную пулеметную установку. Наконец, все пулеметы малого калибра заменялись на крупнокалиберные. По существу, это было не просто переоборудование, а полное перевооружение самолетов.

Боевая дивизия временно превратилась в полевой авиазавод. Прямо на самолетных стоянках, в мороз и стужу летчики, штурманы, воздушные стрелки и особенно инженеры и техники, а также младшие специалисты — механики и мастера — трудились самоотверженно, с высоким сознанием долга и огромным воодушевлением. Это был настоящий трудовой подвиг всего личного состава — от командира дивизии до рядового.

Все эти работы проводились под руководством и при самом непосредственном участии инженер-майора Даниловцева.

 

* * *

 

В начале апреля полк перелетел на аэродром Лихтенвальдау. Собственно, на этом поле аэродрома никогда не было. Ровная площадка, окаймленная с двух сторон сосновым лесом, а рядом — деревня. Это первый населенный пункт Германии, в котором нам попались жители: немцы начинают понимать, что советские воины не варвары, как им внушала геббельсовская пропаганда. Даже брат фельдмаршала Паулюса не убежал из Лихтенвальдау, в котором он жил и где мы его видели.

Наши летчики ведут разведывательные полеты, прикрывают места сосредоточения войск фронта и коммуникации. Вот уже четвертый аэродром, где мы не строим капониры — земляные обваловки для укрытия самолетов, а ограничиваемся лишь маскировкой и рассредоточением [75] самолетов по сторонам взлетного поля.

Вражеская авиация выдохлась. Фашисты начали прибегать к диверсионным методам уничтожения наших самолетов на аэродромах, но безуспешно. Мы научились быть бдительными и каким-то чутьем угадывать опасность.

 

* * *

 

...Ясное, спокойное утро. Терпко пахнут распускающимся свежим листом березы, сквозь прошлогоднюю пожелтевшую траву пробились подснежники и медуница. Я иду по лесной тропинке в тридцати шагах от стоянки самолетов. Тишина. И вдруг слева чуть хрустнул сухой сучок, хрустнул не на дереве, а на земле — кто-то идет. Встала за толстым стволом сосны, достала пистолет. Совсем рядом слышу осторожные шаги — кто-то идет из глубины леса к аэродрому. Сердце мое громко стучит, но не от страха, а от волнения. Несколько секунд — и рядом промелькнула огромная фигура хорошо экипированного диверсанта.

— Хальт! Хенде хох! — громко приказала я.

Фашист поднял руки. Тут же позвала со стоянки техников, и через минуту диверсант был обезоружен. На допросе он заявил, что должен был уничтожить самолеты на стоянке.

Несколько дней вокруг этого аэродрома было не совсем спокойно. Недалеко находился город Бреслау, где была окружена крупная группировка гитлеровцев. И хотя фюрер призывал бороться до последнего человека, кое-кто из гитлеровцев все же ускользнул из этой крепости. И вот такие одиночки или мелкие группы тоже бродили по окрестным лесам.

Начальник штаба полка майор Большаков построил техсостав и разъяснил задачу: прочесать лес вокруг аэродрома в радиусе примерно трех километров.

— Кто воевал в пехоте? — спросил он.

Из строя вышли Грачик Ростомян, Александр Бабаян и еще несколько человек. Получилось почти отделение.

Возглавить его майор приказал Бабаяну. Он воевал в пехотных войсках под Моздоком в трудное время наших неудач. И недаром говорили, что тогда за день можно было научиться тому, чего теперь и за неделю не освоишь.

Рассредоточившись, пошли они в сторону леса. Через некоторое время в лесу послышались автоматные очереди. Бабаян дал команду двигаться короткими перебежками, на ходу пояснив, что надо перебегать от одного дерева к другому, используя их стволы как прикрытие от вражеских пуль.

Лес прочесали, и все благополучно вернулись на аэродром. Фашистов отогнали, больше они уже не совались на стоянку самолетов. Однако на ночь мы все же выставляли усиленную охрану, помня, что береженого бог бережет.

 

* * *

 

15 апреля перелетаем на аэродром Фрайвальдау, а на следующий день началась последняя крупная битва в этой войне — Берлинская операция.

На рассвете короткий митинг. Выступающие чаще всего ограничивались тремя — пятью словами:

— Времени терять не будем, — говорит Егоров. — Вперед, на Берлин!.. — И последнее: — По самолетам!

Первая эскадрилья уходит в воздух, [76] на бортах самолетов лозунг: «Даешь Берлин!».

К полудню аэродром затягивает дымом — это горят окрестные леса. Их поджигает противник, чтобы ухудшить видимость и тем самым ограничить действия советской авиации.

 

* * *

 

Наземные войска прорвали оборону противника на реке Нейсе и развивают наступление на столицу фашистского рейха. Летчики ведут тяжелые воздушные бои и штурмовыми ударами обеспечивают продвижение пехоте и танковым войскам.

 

* * *

 

Занят Котбус — крупный город на автомобильной магистрали, ведущей в Берлин. Острие нашего танкового клина рассекает армии противника и нацелено туда же — на Берлин.

И вот перебазирование, наверное последнее, на аэродром Даберн. Формирую передовую команду, она должна с рассветом прибыть к месту назначения. Готовим самолеты, ремонтируем поврежденные, к утру все машины должны быть исправны.

Светает. Самолеты все в строю, осматриваю последний, и вдруг — резкий металлический удар и брызги раскрошенного металла. Выстрела не было слышно из-за шума работающего мотора, пуля задела рукав моей куртки и разбила маслопомпу. Первая мысль: есть ли у нас запасная помпа?

Стрелял какой-то фашистский снайпер. Много гитлеровцев разбежалось из разбитых полков и дивизий и бродит по лесам.

 

* * *

 

...Все готово к перелету. Летчики получают задание: нанести штурмовой удар по скоплению войск и техники противника восточнее Берлина и затем — посадка на новом аэродроме.

Едем на новый аэродром. Кругом следы боев: груды разбитой военной техники, руины, пожары... И последние злодеяния фашистских извергов: в лагере военнопленных тысячи расстрелянных мучеников. Машины наши остановились, все смотрели на эту гигантскую человеческую бойню в скорбном молчании.

 

* * *

 

В начале мая мы впервые увидели реактивные самолеты Ме-263. Они тенью промелькнули над нашим аэродромом и на большой скорости ушли дальше.

— Непонятно, — покачивая головой, говорит Егоров. — Неужели этой демонстрацией они думают остановить нас, напугать?

Однако реактивные самолеты не собирались лишь показаться, а летели на соседний аэродром, где базировались бомбардировщики и истребители. Они появились над аэродромом неожиданно, когда наши летчики разрабатывали способ нанесения совместного удара по окруженной группировке врага.

«Мессершмитты» атаковали бомбардировщики Пе-2 и Б-20, которые стояли с подвешенными бомбами, уже готовые к предстоящему вылету. От огня пушек и пулеметов противника первым вспыхнул Б-20, а за ним Пе-2. Надвигалась страшная катастрофа: взрывом бомб горящих бомбардировщиков могло уничтожить стоявшие рядом истребители. Как предотвратить беду?

Техники и механики, не задумываясь, бросились к истребителям и [77] начали откатывать их на безопасное расстояние. Взрыв мог последовать ежесекундно. Инженер полка Парамонов, прикрывая рукой лицо от жара пламени, вскочил в кабину ближайшего истребителя и, запустив мотор, отрулил его в сторону. Выскочив из этого самолета, он стремительно побежал к другому. И так он отруливал самолеты один за другим в безопасное место.

Вдруг грохнул взрыв двух пятисоткилограммовых бомб. В воздух полетели горящие обломки бомбардировщика и осколки бомб, но истребители были уже в безопасности, и лишь один, который Парамонов отруливал последним, получил незначительные повреждения.

Это был последний штурмовой удар фашистской авиации.

8 мая, в три часа дня, когда эскадрилья выруливала на старт, поступил приказ:

— Прекратить боевые действия!

— Ура-а! — раздается на аэродроме.

— Слава нашему оружию! — кричит Егоров и дает длинную очередь. Ему вторят все остальные.

Обычно, когда летчики получали команду: «Вылет отставить», они заруливали на стоянки недовольными. А сегодня впервые за всю войну на их лицах откровенная радость.

Техники удивленно смотрят на старт. Самолеты быстро развернулись и порулили обратно к стоянкам.

— Что случилось, командир? — спрашивает Закиров.

— Война закончилась! Победа!!!

Закиров перевернулся кувырком через голову, достал пистолет и сразу выпустил в воздух обойму. Бросается к вылезшему из кабины Егорову, целует, обнимает.

Все на аэродроме ликуют, каждый по-своему выражает ни с чем не сравнимую радость.

 

* * *

 

Победа! Как ждали мы этого дня, этого счастливейшего часа! В самые тягостные дни войны, на самых трудных дорогах, у могил дорогих друзей еще слабый, еще далекий свет нашей грядущей победы помогал нам жить и бороться. Мы видели этот свет даже тогда, когда, казалось, кругом был враг. Мы ни на минуту не теряли веру в то, что победим. И мы победили!

Ликует наша дорогая столица Москва в ярких огнях победного салюта. Ликует и каждый из нас.

Окончание Берлинской операции означало крах фашизма. Эта битва была венцом героического ратного труда советского народа.

Высоким боевым мастерством отличались действия в этой операции летчиков-истребителей. Сохраняя господство в воздухе, они в каждой схватке с врагом демонстрировали высокую боевую выучку, умение вести боевые действия в сложных метеорологических условиях. Советские истребители вели борьбу с вражескими самолетами не только в воздухе, но и на земле, надежно блокируя аэродромы противника.

За героизм и мужество, проявленные в воздушных боях на берлинском направлении, майору Анатолию Леонидовичу Кожевникову и капитану Алексею Александровичу Егорову было присвоено звание Героя Советского Союза, а подполковнику Александру Васильевичу Оборину это звание было присвоено посмертно.

Мы все были очень горды тем, что вслед за присвоением гвардейского звания полкам оно было присвоено [78] и нашей дивизии, а затем и корпусу. Теперь наша дивизия именовалась 22-я гвардейская Кировоградская ордена Ленина, Краснознаменная, ордена Кутузова истребительная авиационная дивизия. А 7-й истребительный авиационный корпус стал 6-м гвардейским.

Искренний отклик в моей душе находят слова Булата Окуджавы: «...Хотя я и не совершил ничего героического, все-таки живет во мне уверенность, что без меня победа досталась бы труднее. Труднее на одного рядового...» Они созвучны и моим мыслям.